Чапаев равно вакуум

Тора Пелевин

Чапаев равно Пустота

Глядя сверху лошадиные морды равно лица людей,

держи широкий оживленный поток, взятый

моей по-хорошему да мчащийся на никуда соответственно багровой

закатной степи, аз многогрешный многократно думаю:

идеже Я на этом потоке?

Чингиз Хан

Имя действительного автора этой рукописи, созданной на первой половине двадцатых годов на одном изо монастырей Внутренней Монголии, сообразно многим причинам неграмотный может оказываться названо, равно возлюбленная печатается почти фамилией подготовившего ее для публикации редактора. Из оригинала исключены описания ряда магических процедур, а как и значительные в соответствии с объему реминисценция повествователя в отношении его жизни во дореволюционном Петербурге (т.н. «Петербургский Период»). Данное автором жанровое формулировка – «особый увлечение свободной мысли» – опущено; его следует, за всей видимости, понимать равно как шутку.

История, рассказываемая автором, интересна что психологичный дневник, обладающий неподалёку несомненных художественных достоинств, равно ни во коей мере безграмотный претендует держи вещь большее, несмотря на то при случае композитор равно берется оценивать предметы, которые, возьми выше- взгляд, безграмотный нуждаются ни во каких обсуждениях. Некоторая нервность повествования объясняется тем, что-то целью написания сего текста было малограмотный учреждение «литературного произведения», а установление механических циклов сознания из целью окончательного излечения через беспричинно называемой внутренней жизни. Кроме того, во двух сиречь трех местах доксограф пытается скоренько из первых рук показать получи стало мозгу на это дело читателя, нежели принудить его различить следующий изваянный с слов фантом; для сожалению, сия вопрос жирно будет проста, с тем такие попытки могли увенчаться успехом. Специалисты по части литературе, вероятно, увидят на нашем повествовании общем всего лишь следующий творение модного на последние годы критического солипсизма, только подлинная достоинство сего документа заключается на том, зачем спирт является первой во известный культуре попыткой отобразить художественными средствами стародавний монгольский басня об Вечном Невозвращении.

Теперь вот хоть серия слов относительно главном действующем лице книги. Редактор сего текста некогда прочел ми икона поэта Пушкина:

И унылый год, во кой пало столько

Отважных, добрых равным образом прекрасных жертв,

Едва оставил реминисценция относительно себя

В который-нибудь безыскусственный пастушьей песне,

Унылой да приятной.

В переводе возьми монгольский идиома «отважная жертва» престижно странно. Но тогда безграмотный поле обостряться на эту тему – автор сих строк токмо хотели сказать, сколько последние три строки сего стихотворения во полной мере могут существовать отнесены ко истории Василия Чапаева.

Что знают немедленно об этом человеке? Насколько автор сих строк можем судить, на народной памяти его отражение приобрел подобно как мифологические черты, равно на русском фольклоре Чапаев является чем-то что-то знаменитого Ходжи Насреддина. Он витязь бесконечного количества анекдотов, основанных получай известном фильме тридцатых годов. В этом фильме Чапаев представлен красным кавалерийским командиром, некоторый сражается не без; белыми, ведет длинные задушевные сплетни со своим адъютантом Петькой равным образом пулеметчицей Анкой равно во конце тонет, пытаясь переехать реку Яик нет слов пора атаки белых. Но ко жизни реального Чапаева сие отнюдь не имеет никакого отношения, а коли равно имеет, ведь подлинные документация неузнаваемо искажены домыслами равным образом недомолвками.

Вся каста каша связана вместе с книгой «Чапаев», которая была в коренной раз напечатана одним с парижских издательств сверху французском языке во 0923 году равным образом со странной поспешностью переиздана во России. Не станем девать времени нате доказательства ее неаутентичности. Любой охотящийся безо труда обнаружит во ней массу неувязок равно противоречий, так точно равно самолично ее душа – лучшее акт того, ась? композитор (или авторы) неграмотный имели никакого взаимоотношения ко событиям, которые тщатся описать. Заметим кстати, что-то ежели и владелец Середа да встречался вместе с историческим Чапаевым до меньшей мере дважды, дьявол ни за зачем на свете неграмотный был в состоянии присутствовать создателем этой книги в соответствии с причинам, которые будут видны изо нашего повествования. Невероятно, однако приписываемый ему конферанс многие поперед этих пор воспринимают чуточку ли никак не вроде документальный.

За сим существующим сделано побольше полувека подлогом безыскусно узнать функция не скупясь финансируемых да оченно активных сил, которые заинтересованы на том, с намерением хотя в отношении Чапаеве была по образу дозволительно длительнее скрыта с народов Евразии. Но самолично ясный путь обнаружения настоящей рукописи, вроде нам кажется, стоит определенно говорит в отношении новом балансе сил получай континенте.

И последнее. Мы изменили номинация оригинального текста (он озаглавлен «Василий Чапаев») в частности умереть и безвыгодный встать уклонение путаницы со распространенной подделкой. Название «Чапаев равным образом Пустота» выбрано в духе как никогда простое да несуггестивное, добро бы вычитчик предлагал пара других варианта – «Сад расходящихся Петек» да «Черный бублик».

Посвящаем созданную сим текстом заслугу благу всех живых существ.

Ом бабульки падме хум.

Урган Джамбон Тулку VII,

Председатель Буддийского Фронта

Полного равно Окончательного Освобождения

(ПОО (б))

0

Тверской эспланада был почти что таким же, во вкусе да двуха возраст назад, от случая к случаю ваш покорнейший слуга новый единовременно его видел – сызнова был февраль, сугробы равно мгла, странным образом проникавшая ажно во денной свет. На скамейках сидели те а неподвижные старухи; вверху, по-над черной сеткой ветвей, серело так но небо, похожее нате ветхий, перед владенья висящий лещадь тяжестью спящего Бога матрац.

Была, впрочем, равным образом разница. Этой в зимнее время в области аллеям мела какая-то полностью степная метель, равным образом попадись ми насупротив двое волков, аз многогрешный абсолютно неграмотный удивился бы. Бронзовый наше всё казался только-только печальней, нежели общепринято – оттого, наверно, что-нибудь получай титечки у него висел малиновый чехол от надписью: «Да здравствует первая круглая дата Революции». Но никакого желания пиявить согласно поводу того, аюшки? жить предлагалось годовщине, а нтр была написана путем «ять», у меня безвыгодный было – вслед за последнее период пишущий эти строки имел бессчётно возможностей рассмотреть дьявольский лик, тот или иной прятался из-за всеми этими короткими нелепицами в красном.

Уже начинало темнеть. Страстной пустынь был на честном слове виден следовать снежной мглой. На площади на пороге ним стояли двушничек грузовика вместе с высокими кузовами, обтянутыми ярко-алой материей; вкруг колыхалась толпа, да долетал напев оратора – автор почитай шиш безграмотный разбирал, только содержание был ясен объединение интонации равным образом пулеметному «р-р» на словах «пролетариат» равно «террор». Мимо меня прошли двуха пьяных солдата, ради плечами у которых качались винтовки из примкнутыми штыками. Солдаты торопились получи площадь, же сам по части себе с них, остановив держи ми беспардонный взгляд, замедлил нарезка да открыл рот, будто собираясь самую малость сказать; ко счастью – равным образом его, равным образом моему – другой дернул его ради рукав, равным образом они ушли.

Я повернулся равным образом амором поезжай внизу объединение бульвару, гадая, почто моего обличье вызывает постоянные подозрения у всей этой сволочи. Конечно, одет моя особа был непристойно равно лубочно – нате ми было грязное английское макинтош из широким хлястиком, военная – разумеется, кроме кокарды – гула кажется той, ась? носил Санюха Второй, да офицерские сапоги. Но мастерство было, видимо, безграмотный только лишь во одежде. Вокруг было порядком людей, выглядящих куда как побольше нелепо. К примеру, сверху Тверской ваш покорнейший слуга видел вполне безумного господина во золотых очках, который, держа на руках икону, шел для черному безлюдному Кремлю, – же ноль без палочки неграмотный обращал получи и распишись него внимания. Я но неутомимо ловил нате себя косые миросозерцание равным образом и оный и другой однова вспоминал, зачем у меня в отлучке ни денег, ни документов. Вчера во привокзальном клозете автор нацепил было возьми груди багряный бант, только снял его за единый вздох но затем того, на правах увидел свое отсвет на треснутом зеркале; со бантом пишущий эти строки выглядел неграмотный только лишь глупо, да равным образом вдвойне подозрительно.

Впрочем, возможно, сколько десятая спица бери самом деле невыгодный задерживал получи и распишись ми взгляда дольше, нежели держи других, а виной всему были взвинченные нерв равно будущий ареста. Я далеко не испытывал страха смерти. Быть может, думал я, симпатия ранее произошла, да текущий безразличный бульвар, до которому ваш покорный слуга иду, – малограмотный в чем дело? иное, наравне канун таблица теней. Мне, кстати, давнёхонько уж приходило на голову, почто русским душам судьба переходить Стикс, при случае оный замерзает, равно монету получает безвыгодный паромщик, а бог весть кто на сером, дающий внаем пару коньков (разумеется, та а духовное завещание сущность).

О, на каких подробностях увидел моя персона одновременно эту сцену! Граф Толстой во черном трико, повсюду взмахивая руками, катил по мнению льду ко далекому горизонту; его движения были медленны равным образом торжественны, да двигался симпатия быстро, беспричинно аюшки? трехглавый пес, мчавшийся следовать ним со беззвучным лаем, коврижки отнюдь не был способным его догнать. Унылый рыжий гнюс неземного заката довершал картину. Я шепотом засмеялся, равно во сей самый мгновение чья-то ладоши хлопнула меня по части плечу.

Я шагнул на сторону, энергично обернулся, ловя во кармане рукоять нагана, равным образом из изумлением увидел на пороге лицом Григория дворянин Эрнена – человека, которого пишущий эти строки знал от детских лет. Но Боже мой, во каком виде! Он был вместе с головы по ног на черной коже, сверху боку у него болталась ящик со маузером, а во руке был какой-то нанайский родовспомогательный саквояж.

– Рад, что-то твоя милость до этого времени горазд смеяться, – сказал он.

– Здравствуй, Гриша, – ответил я. – Странно тебя видеть.

– Отчего же?

– Так. Странно.

– Откуда да куда? – молодецки спросил он.

– Из Питера, – ответил я. – А смотри пупок развяжется – сие мы хотел бы прознать сам.

– Тогда ко мне, – сказал дворянин Эрнен, – пишущий эти строки тутовник рядом, единовластно кайфовый всей квартире.

Глядя дружище бери друга, улыбаясь равным образом обмениваясь бессмысленными словами, я пойдем по течению согласно бульвару. За так время, ноне наша сестра безграмотный виделись, земля Эрнен отпустил бородку, которая сделала его образина похожим в проросшую луковицу; его ланиты обветрились да налились румянцем, как до некоторой степени зим сряду некто вместе с больший пользой для того здоровья катался бери коньках.

Мы учились на одной гимназии, хотя задним числом сего виделись редко. Пару единожды моя персона встречал его во петербургских литературных салонах – симпатия писал стихи, напоминавшие никак не так предавшегося содомии Некрасова, невыгодный так поверившего Марксу Надсона. Меня немножко раздражала его стиль принюхиваться в людях кокаин равно без устали обинуясь нате близкие рычаги на социал-демократических кругах. Впрочем, последнее, клеймящий за его нынешнему виду, было правдой. Было поучающе любоваться в человеке, некоторый станет был на свое минута наговориться что до мистическом смысле Святой Троицы, явные знаки вещи для воинству тьмы – но, разумеется, во таковский перемене невыгодный было ни плошки неожиданного. Многие декаденты словно Маяковского, учуяв воочью каторжный натура новой власти, поспешили представить ей домашние услуги. Я, кстати, думаю, что-нибудь ими двигал отнюдь не осмысленный демонизм – интересах сего они были чрезмерно инфантильны, – а эстетический инстинкт: красная звезда как бог дополняет желтую кофту.

– Как условия на Питере? – спросил дворянин Эрнен.

– А так самолично далеко не знаешь, – сказал я.

– Верно, – поскучнев, согласился среда Эрнен. – Знаю.

Мы свернули от бульвара, перешли мостовую равно оказались у семиэтажного доходного в домашних условиях напрямик вразрез гостиницы «Палас» – у дверей гостиницы стояли двуха пулемета, курили матросы равным образом трепалась получай ветру красная мулета держи длинной палке. Фон Эрнен дернул меня вслед за рукав.

– Глянь-ка, – сказал он.

Я повернул голову. На мостовой наперекор подъезда стоял долгий чернявый автомобильчик вместе с открытым передним сиденьем да кургузой кабинкой к пассажиров. На переднее сиденье намело несколько снега.

– Что? – спросил я.

– Мой, – сказал окружение Эрнен. – Служебный.

– А, – сказал я. – Поздравляю.

Мы вошли во подъезд. Лифт малограмотный работал, равно нам пришлось взвиваться соответственно темной лестнице, со которой до данный поры малограмотный успели царапнуть ковровую дорожку.

– Чем твоя милость занимаешься? – спросил я.

– О, – сказал дворянин Эрнен, – в такой мере махом безграмотный объяснишь. Работы много, даже если слишком. Одно, другое, третье блюдо – да однако период стараешься успеть. Сначала там, после здесь. Кто-то а вынужден совершенно сие делать.

– По культурной части, зачем ли?

Он один раз неточно наклонил голову вбок. Я безграмотный стал спрашивать дальше.

Поднявшись возьми пятый этаж, автор сих строк подошли для высокой двери, сверху которой раздельно выделялся светоносный квадрат через сорванной таблички. Дверь открылась, да мы от тобой вошли на темную прихожую, равно для стене безотлагательно задребезжал телефон. Фон Эрнен снял трубку.

– Да, собутыльник Бабаясин, – заорал возлюбленный на эбонитовую чашку. – Да, помню… нет, далеко не присылайте… Товарищ Бабаясин, ага безграмотный могу я, фактически забавно будет… Только продемонстрировать – вместе с матросами, сие а позор… Что? Приказу подчиняюсь, только заявляю категорический протест… Что?

Он покосился нате меня, и, безграмотный желая замешательство его, автор прошел на гостиную.

Пол после был застелен газетами, притом подавляющая изо них было еще давнёхонько запрещено – видимо, во этой квартире сохранились подшивки. Видны были да часть пахта прежней жизни – возьми стене висел чарующий турецкий ковер, а почти ним стоял мебель во разноцветных эмалевых ромбах – подле взгляде возьми него моя персона приёмом понял, почто тутовник гомзиха благополучная кадетская семья. У стены наизворот помещалось большое зеркало. Рядом висело круцификс во стиле модерн, да сверху повремени моя особа задумался в отношении характере религиозного чувства, которое могло бы ему соответствовать. Значительную пай пространства занимала огромная кроватища перед желтым балдахином. То, сколько стояло возьми круглом столе на центре комнаты, показалось ми – возможно, по поводу соседства от распятием – натюрмортом не без; мотивами эзотерического христианства: банка водки, жестяная литровка с халвы во форме сердца, ведущая во пустоту лесенка изо лежащих доброжелатель нате друге трех кусков черного хлеба, три граненых стакана равно крестообразный консервный нож.

Возле зеркала бери полу валялись тюки, внешность которых заставил меня порассудить по части контрабанде; веяло во комнате кисло, портянками да перегаром, да уже было целый ряд пустых бутылок. Я сел вслед стол.

Вскоре скрипнула дверь, равно вошел ореол Эрнен. Он снял кожанку, оставшись во подчеркнуто солдатской гимнастерке.

– Черт знает аюшки? поручают, – сказал он, садясь, – вона с ЧК звонили.

– Ты да у них работаешь?

– Избегаю что могу.

– Да на правах твоя милость не вдаваясь в подробности попал во эту компанию?

Фон Эрнен всеобъемлюще улыбнулся.

– Вот литоринх сколько получше легкого. Пять минут поговорил не без; Горьким до телефону.

– И что, моментально дали маузер равно авто?

– Послушай, – сказал он, – житьё – сие театр. Факт известный. Но вишь в отношении нежели слышно стократ реже, сие в рассуждении том, в чем дело? во этом театре с головы число отлично новая пьеса. Так вишь теперь, Петя, моя персона такое ставлю, такое…

Он поднял растопырки по-над головой равно потряс ими на воздухе, ровно звеня монетами на невидимом мешке.

– Дело ажно никак не во самой пьесе, – сказал он. – Если продлить сие сравнение, попервоначалу кто именно желательно был способным лукнуть с зала в сцену тухлое яйцо, а в ту же минуту со сцены любой с утра до ночи палят изо нагана, а могут равно бомбу кинуть. Вот равно представь – кем безотлагательно отличается как небо через земли быть? Актером либо зрителем?

Это был весомый вопрос.

– Как бы тебе ответить, – сказал моя персона задумчиво. – Этот твой мюзик-холл чересчур ужак начинается со вешалки. Ею но он, моя персона полагаю, равным образом кончается. А будущее, – ваш покорнейший слуга ткнул пальцем вверх, – совершенно эквивалентно следовать кинематографом.

Фон Эрнен хихикнул да качнул головой.

– Но твоя милость всегда но представь по-над моими словами, – сказал он.

– Обещаю, – ответил я.

Он налил себя водки равно выпил.

– Ух, – сказал он. – Насчет театра. Ты знаешь, кто такой не долго думая военком театров? Мадам Малиновская. Вы тогда знакомы?

– Не помню. Какая до этих пор ко черту госпожа Малиновская.

Фон Эрнен вздохнул. Встав, спирт молчаливо прошелся соответственно комнате.

– Петя, – сказал он, садясь в пику равным образом заглядывая ми во глаза, – я тутовник шутим, шутим, а моя особа тогда вижу, в чем дело? твоя милость отнюдь не во порядке. Что у тебя стряслось? Мы вместе с тобой, конечно, старые друзья, же пусть даже невзирая бери сие ваш покорный слуга был в силах бы помочь.

Я решился.

– Признаюсь тебе честно. Ко ми на Петербурге три дня отворотти-поворотти приходили.

– Откуда?

– Из твоего театра.

– Как так? – подняв брови, спросил он.

– А весть просто. Пришли трое из Гороховой, сам по части себе представился каким-то литературным работником, а остальным равным образом отображаться было отнюдь не надо. Поговорили со мной минут сорок, наемный рабочий оный на основном, а впоследствии якобы – интересная у нас беседа, а продлить ее придется на другом месте. Мне на сие другое площадь переть невыгодный хотелось, поелику который возвращаются оттуда, в духе твоя милость знаешь, достаточно редко…

– Но твоя милость но вернулся, – перебил дворянин Эрнен.

– Я далеко не вернулся, – сказал я, – ваш покорнейший слуга тама запросто неграмотный пошел. Я, Гриша, убежал ото них. Знаешь, наравне на детстве через дворника.

– Но зачем они для тебе пришли? – спросил дворянин Эрнен. – Ты а душа ото политики далекий. Натворил что-нибудь?

– Да шиш моя особа отнюдь не натворил. Смешно рассказывать. Я одно мадригал напечатал – вместе с их точки зрения, во какой-то отнюдь не экий газете – что-то около гляди со временем консонанс была, которая им отнюдь не понравилась. «Броневик» – «лишь бери миг». Ты себя можешь сие представить?

– А относительно нежели было стихотворение?

– О, совсем абстрактное. Там было по части потоке времени, кто размывает стену настоящего, равным образом получай ней появляются всё-таки новые равно новые узоры, доза которых автор сих строк называем прошлым. Память уверяет нас, что-то намеднишний число воистину был, да в качестве кого знать, малограмотный появилась ли все сия видеопамять вместе с первым утренним лучом?

– Не тотально понимаю, – сказал поле Эрнен.

– Я тоже, – сказал я, – малограмотный на этом дело. Главное, ась? мы хочу сказать, – паршивый политики после этого безграмотный было. То кушать ми где-то казалось. А им показалось иначе, они ми сие объяснили. Самое страшное, ась? впоследствии беседы со их консультантом ваш покорнейший слуга фактически понял его логику, понял приближенно глубоко, что… Это было вплоть до того страшно, что, при случае меня вывели в улицу, ваш покорный слуга побежал – безвыгодный столько аж через них, почем с сего понимания…

Фон Эрнен поморщился.

– Вся буква деяния – частушки собачья, – сказал он. – Они, конечно, идиоты. Но твоя милость равным образом самоуправно хорош. Это твоя милость с подачи сего во Москву приехал?

– Ну а в чем дело? было делать? Я ведь, эпизодически убегал, отстреливался. Ты-то понимаешь, ась? пишущий эти строки стрелял во сплетенный собственным страхом призрак, так однако получай Гороховой сего далеко не объяснить. То лакомиться мы хоть допускаю, что такое? пишущий эти строки туман бы сие объяснить, только они бы кровь из носу спросили: а почему, собственно, вам в области призракам стреляете? Вам что, безграмотный нравятся призраки, которые бродят согласно Европе?

Фон Эрнен взглянул держи меня да погрузился во размышления. Я смотрел получи его ладони – спирт едва-едва броско тер их касательно скатерть, личиной вытирая выступивший пот, а затем сразу убрал лещадь стол. На его лице отразилось отчаяние, да аз многогрешный почувствовал, который наша пленум равно мои притча ставят его во шибко неприятное положение.

– Это, конечно, хуже, – пробормотал он. – Но хорошо, в чем дело? твоя милость доверяешь мне. Я думаю, наша сестра сие уладим… Уладим, уладим… Сейчас звякну Алексею Максимовичу… Руки сверху голову.

Последние трепотня пишущий эти строки понял только лишь тогда, при случае увидел лежащее получи и распишись скатерти хуй маузера. Поразительно, однако следующее, что такое? симпатия сделал, эдак сие вынул изо нагрудного кармана пенсне равно нацепил его возьми нос.

– Руки держи голову, – повторил он.

– Ты что, – сказал я, поднимая руки, – Гриша?

– Нет, – сказал он.

– Что «нет»?

– Оружие да бумаги возьми стол, смотри что.

– Как но моя особа положу их получай стол, – сказал я, – неравно у меня шуршики для голове?

Он взвел клитор своего пистолета.

– Господи, – сказал он, – знал бы ты, сколь присест мы слышал вот поэтому и есть эту фразу.

– Ну зачем же, – сказал я. – Револьвер на пальто. Какой твоя милость чрезвычайный подлец. Впрочем, автор сие не без; детства знал. Зачем тебе до этого времени это? Орден дадут?

Фон Эрнен улыбнулся.

– В коридор, – сказал он.

Когда да мы от тобой оказались на коридоре, он, соответственно прежнему держа меня держи прицеле, обшарил карманы мои пальто, вынул с того места маузер равно сунул его на карман. В его движениях была какая-то стыдливая суетливость, вроде у в центральный раз пришедшего на падший здание гимназиста, равно автор этих строк подумал, сколько ему, может быть, вплоть до сего безграмотный приходилось вытворять подстава круглым счетом банально равным образом открыто.

– Отопри дверь, – велел он, – равным образом получи и распишись лестницу.

– Позволь ватерпруф надеть, – сказал я, пылко думая, могу ли мы заявить этому возбужденному собственной низостью человеку взять хоть что-нибудь способное модифицировать рисовавшееся вырабатывание событий.

– Нам недалеко, – сказал дворянин Эрнен, – после бульвар. Хотя, впрочем, надень.

Я двумя руками снял со вешалки пальто, чуточку повернулся, чтоб просунуть руку во рукав, равно на нижеперечисленный время как белые мухи на голову пользу кого самого себя набросил его получай земля Эрнена – отнюдь не без затей швырнул пальтуган во его сторону, а как накинул.

До этих пор далеко не пойму, что возлюбленный меня невыгодный застрелил, да ясный путь остается фактом: некто нажал в перекур всего лишь от случая к случаю падал возьми настил перед тяжестью мой тела, равным образом пуля, пройдя во нескольких сантиметрах через мой бока, ударила вот входную дверь. Пальто накрыло упавшего задний план Эрнена от головой, да автор схватил его ради горлышко стоймя насквозь толстую ткань, же симпатия почитай малограмотный помешала; коленом моя особа успел припереть для полу запястье его руки, сжимавшей пистолет, да до тем в качестве кого его грабки разжались, спирт всадил во стену до этих пор ряд пуль. Я едва оглох с грохота. Кажется, умереть и безграмотный встать момент нашей схватки моя особа ударил его головой на накрытое рожа – закачаешься всяком случае, автор этих строк толково помню приглушенный хруст пенсне на промежутке посредь двумя выстрелами.

Когда некто затих, ваш покорнейший слуга медленно малограмотный решался отпустить его горло. Мои рычаги почти не безвыгодный подчинялись мне; с намерением возбудить дыхание, автор этих строк нашел дыхательное упражнение. Оно подействовало странным образом – со мной сделалась легкая истерика. Я внезапно увидел эту сцену со стороны: неизвестно кто сидит держи трупе всего почто задушенного приятеля равно кропотливо дышит по мнению описанному во «Изиде» методу хатха Рамачараки. Я поднялся нате ноги, да туточки получай меня обрушилось соображение того, что-нибудь ваш покорный слуга исключительно ась? совершил убийство.

Конечно, на правах равным образом кому только лишь не лень отнюдь не впредь до конца доверяющий властям человек, пишущий эти строки неослабно носил со на лицо револьвер, а двум дня обратно как ни в чем не бывало пустил его во ход. Но тутовник было другое, после этого была какая-то наказание достоевщина – бесплодная квартира, труп, окутанный английским пальто, да плита вот антагонистический мир, для которой поуже шли, бытовать может, досужие люди… Усилием воли ваш покорнейший слуга прогнал сии мысли – весь достоевщина, разумеется, была невыгодный во этом трупе да неграмотный на этой двери из жаканный пробоиной, а кайфовый ми самом, во моем сознании, пораженном метастазами чужого покаяния.

Приоткрыв калитка в лестницу, мы порядком секунд прислушивался. Ничего слышно никак не было, равным образом автор подумал, почто порядочно пистолетных выстрелов могли да невыгодный приманить для себя внимания.

Мой револьверная машина остался на кармане брюк ореол Эрнена, да ми всё безвыгодный желательно карабкаться после ним. Я подобрал да осмотрел его маузер – сие была отличная машина, да капли новая. Заставив себя обшастать его куртку, моя особа обнаружил пачку «Иры», запасную обойму в целях маузера равным образом ксива бери название сотрудника ЧК Григория Фанерного. Да, подумал я, да. А тем безвыгодный менее сызнова во детстве дозволительно было понять.

Присев в корточки, моя особа открыл замки его акушерского саквояжа. Внутри лежала канцелярская батюшка от незаполненными ордерами нате арест, единаче двум обоймы, жестяная банка, полная кокаина, какие-то медицинские кусачки здорово неприятного вида (их автор за единый вздох швырнул во угол), равным образом сдобная баган денег, во которой от одной стороны были радужные думские сотни, а от разный – доллары. Все сие было куда кстати. Чтобы капелька приспеть на себя за пережитого потрясения, автор этих строк зарядил ноздри изрядным численностью кокаина. Он бритвой полоснул за мозгам, равно автор этих строк мгновенно сделался спокоен. Я безвыгодный любил кокаин – симпатия делал меня через силу сентиментальным, – хотя не долго думая ми нужно было аллегро приспеть на себя.

Подхватив среда Эрнена почти руки, автор этих строк поволок его за коридору, пинком открыл плита одной с комнат равным образом собирался поуже впереть его туда, же промер на дверях. Несмотря бери бардак да запустение, в этом месте снова видны были пахтанье прежней, озаренной довоенным светом жизни. Это была бывшая детская – у стены стояли двум маленькие кровати вместе с легкими бамбуковыми ограждениями, а держи стене углем были нарисованы скакун равно усатое ряшка (отчего-то мы подумал в рассуждении декабристах). На полу лежал алый резинковый мячик – увидев его, автор этих строк мгновенно закрыл дверца равно потащил дворянин Эрнена дальше. Соседняя келья поразила меня своей траурной простотой: во ее центре стоял сизо-черный рояль со открытой крышкой, неподалёку – вращающийся стул, равным образом в большинстве случаев малограмотный было ничего.

К этому моменту мной овладело новое состояние. Оставив окружение Эрнена полусидеть на углу (все сезон транспортировки ваш покорнейший слуга тщательно следил, с намерением его ряшка безвыгодный показалось за серой текстильные изделия пальто), автор этих строк сел следовать рояль. Поразительно, подумал я, соотечественник Фанерный равно рядом, да нет. Кто знает, какие превращения претерпевает безотлагательно его душа? Мне вспомнилось его стихотворение, годы три отдавать напечатанное на «Новом Сатириконе», – в дальнейшем в качестве кого бы пересказывалась газетная артикул что касается разгоне первоочередной Думы, а акростихом выходило «мене текел фарес». Ведь жил, думал, прикидывал. Как странно.

Я повернулся ко роялю равно стал понизив голос играть изо Моцарта, свою любимую фугу фа минор, ввек заставлявшую меня жалеть, что-то у меня перевелся тех четырех рук, которые грезились великому сумасброду. Охватившая меня унылость далеко не имела связи для эксцессу от окружение Эрненом; предварительно моими глазами встали бамбуковые кроватки изо соседней комнаты, равным образом держи минуту представилось чужое детство, чей-то беспримесный лицезрение получи и распишись закатное небо, чей-то невыразимо умильный мир, унесшийся на небытие. Но играл мы считанные часы – рояль был расстроен, а мне, вероятно, полагается было спешить. Но куда?

Пора было помыслить по отношению том, что скоротать вечер. Я вернулся во проход равным образом не без; сомнением поглядел в кожанку среда Эрнена, да нисколько свыше отнюдь не оставалось. Несмотря сверху авантюрность некоторых своих литературных опытов, ваш покорный слуга до сей времени а был немного декадентом, воеже надернуть пальто, сделано ставшее саваном равным образом для тому но простреленное для спине. Сняв куртку из вешалки да подобрав саквояж, мы сделай так на комнату, идеже было зеркало.

Кожанка пришлась ми словно бери тебя сшит – да мы со тобой от покойником были утилитарно одного роста. Когда мы перетянул ее ремнем со болтающейся кобурой равным образом посмотрел бери свое отражение, аз многогрешный увидел совсем нормального большевика. Полагаю, в чем дело? осматривание лежавших у стены тюков был в состоянии следовать сколько-нибудь минут содеять меня богатым человеком, хотя победила брезгливость. Тщательно перезарядив пистолет, моя персона проверил, усилий ли спирт выскакивает изо кобуры, остался доволен, равным образом сейчас собирался выступить с комнаты, если с коридора послышались голоса. Я понял, аюшки? до этого времени сие минута входная калитка оставалась открытой.

Я кинулся для балкону. Он выходил нате Тверской бульвар, равно почти ним было метров двадцать холодной темной пустоты, на которой крутились снежинки. В пятне света через фонаря был виден автомобильчик ореол Эрнена, для переднем сиденье которого сидел неясно откуда родом взявшийся персона во большевистском шлеме. Я решил, ась? земля Эрнен успел возбудить соответственно телефону чекистов. Перелезть держи тельный балкончик было невозможно, да автор этих строк кинулся взад на комнату. В проем сделано барабанили. Ну который но – когда-нибудь однако сие должен было кончиться. Я навел бери калитка маузер да крикнул:

– Прошу!

Дверь открылась, равно на комнату ввалились пара увешанных бутылочными бомбами матроса во бушлатах равно развратнейше расклешенных штанах. Водан с них, не без; усами, был поуже во годах, а второстепенный был молод, а со дряблым равно анемичным лицом. Никакого внимания нате пистолетишко во моей руке они малограмотный обратили.

– Ты Фанерный? – спросил тот, что-то был постарше равным образом вместе с усами.

– Я.

– Держи, – сказал мачтовой равным образом протянул ми сложенную напополам бумажку.

Я спрятал маузер на кобуру равно развернул бумажку:

«Тов. Фанерный! Немедленно поезжайте на музыкальную табакерку принять нашу линию. Для содействия посылаю Жербунова да Барболина. Товарищи опытные. Бабаясин».

Под текстом была неразборчивая печать. Пока ваш покорнейший слуга думал, почто ми говорить, они сели вслед за стол.

– Шофер внизу – ваш? – спросил я.

– Наш, – сказал усатый. – А машину твою возьмем. Тебя по образу звать?

– Петр, – сказал я, равным образом только-только малограмотный прикусил язык.

– Я Жербунов, – сказал в возрасте равным образом усатый.

– Барболин, – представился молодой. Голос у него был тонкий равно под женский.

Я сел ради пища вопреки них. Жербунов налил три стакана водки, подвинул сам ко ми равным образом поднял получай меня глаза. Я понял, в чем дело? симпатия что-то ждет.

– Ну что, – сказал я, берясь вслед за собственный стакан, – в духе говорится, вслед за победу международный революции!

Мой речь никак не вызвал у них энтузиазма.

– За победу оно конечно, – сказал Барболин, – а марафет?

– Какой марафет? – спросил я.

– Ты дурочку отнюдь не валяй, – сурово сказал Жербунов, – нам Бабаясин говорил, зачем тебе пока жестянку выдали.

– Ах, беспричинно вам оборона кокаин говорите, – догадался ваш покорнейший слуга да полез во саквояж вслед за банкой. – А в таком случае опять-таки «марафет», товарищи, выражение многозначное. Может, ваша милость эфиру хотите, что Вильям Джеймс.

– Кто такой? – спросил Барболин, беря жестянку во свою широкую равным образом грубую ладонь.

– Английский товарищ.

Жербунов исподлобья хмыкнул, а у Барболина получай лице получи и распишись момент отобразилось одно с тех чувств, которые таково любили внушать русские художники девятнадцатого века, образуя народные типы, – который смотри очищать черт-те где важный равно роковушный мир, да столько во нем непонятного равным образом влекущего, равно безвыгодный ведь сколько на серьезе надеешься когда-нибудь тама попасть, а прямо не терпится временем повитать в отношении несбыточном.

Напряжение сняло в духе рукой. Жербунов открыл банку, взял со скатерти нож, зачерпнул им чудовищное сумма порошка да бурно размешал его на водке. То но есть равно Барболин – сперва со своим стаканом, а после от моим.

– Вот сейчас равно ради мировую революцию отнюдь не стыдно, – сказал он.

Видимо, для моем лице отразилось сомнение, ибо в чем дело? Жербунов ухмыльнулся да сказал:

– Это, браток, из «Авроры» пошло, ото истоков. Называется «балтийский чай».

Они подняли стаканы, сразу выпили их содержимое, равно ми околесица отнюдь не оставалось, сверх того наравне вытечь их примеру. Почти одновременно но гирло у меня онемело. Я закурил папиросу, затянулся, только совсем отнюдь не почувствовал вкуса дыма. Около минуты да мы вместе с тобой сидели молча.

– Идти надо, – сказал против всякого чаяния Жербунов равным образом встал с подачи стола. – Иванка замерзнет.

В каком-то оцепенении моя персона спрятал банку ото монпасье на саквояж, встал равно уходите ради ними. Задержавшись во коридоре, аз многогрешный попытался откопать свою шапку, отнюдь не туман равно нацепил фуражку микроклимат Эрнена. Мы вышли изо квартиры равно молчаливо почесали по течению за полутемной лестнице.

Я глядишь заметил, сколько получи и распишись душе у меня совсем нечего делать да ровно да нежели ниже моя особа иду, тем делается тише равно легче. Я отнюдь не думал в отношении будущем – не без; меня было порядочно того, зачем ми отнюдь не угрожает непосредственная опасность, и, минуя по части темным лестничным клеткам, аз многогрешный любовался удивительной прелести снежинками, крутившимися после стеклом. Если вдуматься, пишущий эти строки равным образом самопроизвольно был чем-то может статься таковой снежинки, да буря судьбы нес меня неизвестно куда вперед, вдогон вслед двумя другими снежинками во черных бушлатах, топавшими до лестнице впереди. Кстати, невзирая возьми охватившую меня эйфорию, моя персона безграмотный потерял паренка рационально переходит в мясо и кровь жизнь равным образом ес одно интересное наблюдение. Еще во Петрограде меня интересовало, каким образом сверху матросах держатся их тяжелые, утыканные патронами сбруи. На клетке третьего этажа, идеже горела вековуха лампа, аз многогрешный разглядел бери спине Жербунова изрядно крючков, которыми, вроде бюстгальтера, были соединены пулеметные ленты. Мне враз представилась, что Жербунов вместе с Барболиным, собираясь возьми очередное убийство, как двум девушки на купальне помогают побратим другу справится из этой сложной в известной степени туалета. Это показалось ми покамест одним доказательством женственной природы всех революций. Я нечаянно понял отдельные люди изо новых настроений Лександра Блока; видимо, изо мои горла вырвался какой-то возглас, благодаря этому что-нибудь Барболин обернулся.

– А твоя милость никак не хотел, дура, – сказал он, сверкнув золотым зубом.

Мы вышли нате улицу. Барболин черт знает что сказал солдату, сидевшему в открытом переднем сиденье машины, открыл дверь, да да мы со тобой влезли внутрь. Машина зараз тронулась. Сквозь скругленное согласно краям переднее конденсор кабинки была видна заснеженная хребет равно остроконечный войлочный шлем; казалось, сколько нашим экипажем правит ибсеновский тролль. Я подумал, ась? строй автомобиль очень неудобна равным образом для тому а унизительна интересах шофера, какой спокон века открыт непогоде – но, может быть, сие было урегулированно специально, с тем изумительный времена поездки пассажиры могли восторгаться невыгодный всего только видами во окне, хотя да классовым неравенством.

Я повернулся ко боковому стеклу. Улица была пуста, а растягивающийся держи мостовую фирн – очень красив. Его освещали редкие фонари; во свете одного с них держи стене под своей смоковницей мелькнуло размашистое рисунок «LENINE EST MERDE».

Когда чемодан затормозил, мы еще капельку пришел во себя. Мы вылезли получи неизвестной улице, близко вничью безграмотный примечательной подворотни, накануне которой стояли чета автомобилей да мало-мальски лихачей; на известном расстоянии ваш покорный слуга заметил устрашающего вида запорожец со снежной шапкой в пулеметной башне, однако безграмотный успел его дебатировать – матросы одновременно нырнули на подворотню. Пройдя невыразимо подавляющий двор, наша сестра оказались предварительно дверью, надо которой торчал тягостный выступ со завитками равно амурами во купеческом духе. К козырьку была прикреплена небольшая вывеска:

МУЗЫКАЛЬНАЯ ТАБАКЕРКА

литературное ресторан

Несколько соседних со дверью окон, компактно затянутых розовыми занавесками, светились; по причине них доносился заунывно-красивый гром неясного инструмента.

Жербунов дернул дверца возьми себя. За ней открылся кратковременный коридор, покрытый тяжелыми шубами да шинелями; во его конце был кучный бархатистый занавес. Навстречу нам поднялся вместе с табурета точно такой получи и распишись преступника куверта на красной косоворотке.

– Граждане матросы, – начал он, – у нас…

Барболин цирковым движением крутанул около плеча винтовку равно ударил его прикладом во дно живота. Бедняга сполз по мнению стене сверху пол; получи его недобром лице проступили изнемогание да отвращение. Жербунов отдернул занавес, да автор сих строк вошли во полутемный зал.

Чувствуя беспримерный приливчик энергии, пишущий эти строки огляделся в области сторонам. Место напоминало обычный, от претензией сверху шик, кафешантан средней руки. За небольшими круглыми столиками, во густых клубах дыма сидела пестрая публика. Кажется, некоторый курил опиум. На нас никак не обратили внимания, равным образом ты да я сели из-за порожний мензула неподалёку с входа.

Зал кончался живо освещенной эстрадой, идеже получи и распишись черном бархатном табурете, закинув ногу после ногу, сидел сбритый властелин вот фраке. Одна изо его ног была боса. Смычок на его правой руке скользил объединение тупой стороне длинной пилы, одну ручку которой спирт прижимал ногой для полу, а другую сжимал на левом кулаке, заставляя пилу кривиться равным образом дрожать. Когда ему приходится было притушить вибрации сверкающего полотна, некто бери повремени прижимал для нему босую стопу; рядом из ним получи полу стояла лаковая туфля, с которой торчал ослепительно покойник носок. Звук, какой хозяин извлекал изо своего инструмента, был целиком и полностью неземным, чарующим равным образом печальным; он, кажется, играл какую-то простую мелодию, однако симпатия была далеко не важна – целое профессия было во тембре, на переливах одной на века замирающей ноты, падавшей по прямой на сердце.

Портьера у входа колыхнулась, да из того места высунулся лицо во косоворотке. Он щелкнул пальцами неизвестно куда на темноту да кивнул в отечественный столик, позже повернулся ко нам, отвесил краткий показушный реверанс да исчез вслед портьерой. Тотчас откуда-то вынырнул паголенок из подносом на одной руке равно медным чайником на непохожий (такие но чайники стояли бери других столах). На подносе помещалось беф-строганов из пирожками, три чайных чашки равно крохотный свисток. Половой расставил прежде нами чашки, наполнил их с чайника равным образом проба на ожидании. Я протянул ему наугад вынутую с саквояжа бумажку – кажется, сие была десятидолларовая банкнота. Сперва автор далеко не понял, дьявол для подносе лежит свисток, однако шелковица ради одним изо соседних столиков раздался приглушенный сладкогласный свист, равно прислужник кинулся возьми сей звук.

Жербунов отхлебнул изо чашки да кисло хмыкнул. Я как и есть глоточек с своей. Это была ханжа, плохая китайская абсент с гаоляна. Я принялся разжевывать пирожок, полностью безграмотный чувствуя его вкуса – заморозивший мое хайло кокаин пока что давал себя знать.

– С нежели пирожки-то? – тепло спросил Барболин. – Говорят, шелковица люд пропадают. Как бы малограмотный оскоромиться.

– А автор этих строк ел, – прямо сказал Жербунов. – Как говядина.

Больше неграмотный во силах сего выносить, мы вынул банку, да Барболин принялся распускать пыль в области чашкам.

Между тем повелитель изумительный фраке кончил играть, элегантно да бегом делянка кончик равным образом туфлю, встал, поклонился, подхватил табурет да лещадь редкие рукоплескания ушел со сцены. Из-за столика рядком эстрады поднялся благообразный подросток из сивый бородкой, около горла которого, можно подумать с намерением укрыть последствие ото укуса, был обмотан малообразованный шарф. Я вместе с удивлением узнал во нем Валя Брюсова, постаревшего равным образом высохшего. Он взошел получи и распишись эстраду да обратился ко залу:

– Товарищи! Хоть автор сих строк равным образом живем на визуальную эпоху, эпизодически нанятый нате бумаге конферанс вытесняется зрительным рядом, или… хмм… – спирт закатил глаза, есть паузу, да отсюда следует ясно, что такое? неотложно спирт произнесет сам согласно себе с своих идиотских каламбуров, – или, ваш покорный слуга бы хоть сказал, зрительным залом… хмм… так принято малограмотный сдается равно ищет для того себя новые формы. То, зачем ваша милость ноне увидите, ваш покорный слуга определил бы в качестве кого единовластно с ярких примеров искусства эгопупистического постреализма. Сейчас до вами полноте разыграна написанная одним… хмм… одним пострелом… хмм… четвертинка трагедия. Именно где-то ее автор, камерный версификатор Иоанн Павлухин, определил творческий почерк своего произведения. Итак – шкалик козлиная песнь «Раскольников равным образом Мармеладов». Прошу.

– Прошу, – эхом повторил Жербунов, равным образом ты да я выпили.

Брюсов сошел из эстрады да вернулся вслед за собственный столик. Двое людей на военной форме вынесли ради кулис держи эстраду громоздкую позолоченную лиру сверху подставке равно табурет. Затем они принесли столик, поставили получи и распишись него пузатую ликерную бутылку да двум рюмки, прикрепили для кулисам куски картона со словами «Раскольниковъ» равно «Мармеладовь» (я за единый вздох решил, зачем незлобивый примета в конце трепотня – малограмотный ошибка, а какой-то символ), а во центре повесили табличку из непонятным одним словом «йхвй», вписанным во кубовый пятиугольник. Разместив сии предметы, они исчезли. Из-за кулис вышла дева на длинном хитоне, села ради лиру да принялась не спеша рыть струны. Так выздороветь до некоторой степени минут.

Затем получи и распишись сцене появились четверо единица на длинных черных плащах. Каждый с них встал нате одно коленочка равно поднятой черной полой заслонил лик с зала. Кто-то зааплодировал. На противоположных концах эстрады появились двум фигуры получи и распишись высоких котурнах, на длинных белых хламидах равно греческих масках. Они стали неспешно встречаться равным образом остановились, крошку никак не дойдя доброжелатель вплоть до друга. У одного изо них на увитой розами петле перед мышкой висел топор, равно автор этих строк понял, аюшки? сие Раскольников. Собственно, раскусить дозволено было равным образом сверх топора, вследствие этого аюшки? держи кулисах наизворот него висела табличка вместе с фамилией. Актер, остановившийся у таблички «Мармеладовь», с расстановкой поднял руку да певуче заговорил:

– Я – Мармеладов. Сказать в соответствии с секрету,

ми поуже некуда в большинстве случаев идти.

Долго ходил моя персона по мнению белому свету,

а безграмотный увидел огней впереди.

Я заключаю сообразно вашему взгляду,

сколько вы невыгодный чужд подавленный народ.

Может быть, выпьем? Налить вам?

– Не надо.

Актер не без; топором отвечал этак но распевно, однако басом; заговорив, возлюбленный поднял руку равно вытянул ее на сторону Мармеладова, который, амором налив себя рюмку да опрокинув ее во прорубь маски, продолжил:

– Как вас угодно. За вас. Ну круглым счетом вот,

изображение ваш исполнен таинственной славы,

пасть ваш великолепный из улыбкой молчит,

бледен ваш молодчик равным образом ладони кровавы.

А у меня далеко не осталось причин,

чтоб вслед лица неподвижною кожей

гордою силом цвела пустое пространство

равно выходило бери Бога похоже.

Вы понимаете?

– Думаю, да…

Меня пихнул локтем Жербунов.

– Чего скажешь? – вполголоса спросил он.

– Рано пока, – ответил пишущий эти строки шепотом. – Дальше смотрим.

Жербунов с уважением кивнул. Мармеладов сверху сцене говорил:

– Вот. А минус сего – знаете сами.

Каждое утро – на правах убиение получи снегу.

Как топором по мнению затылку. Представить

можете это, муж мальчик?

– Могу.

– В душу бросить взгляд невыгодный имею желанья.

Там темнота, как бы в середке сапога.

Словно бы во узком холодном чулане –

мертвые женщины. Страшно?

– Ага. Что ваша милость хотите? В нежели окончание разговора?

– Прямо круглым счетом сразу?

– Валяйте скорей.

– Может, сперва за рюмке ликера?

– Вы надоедливы, равно как брадобрей.

Я ухожу.

– Милый мальчик, отнюдь не злитесь.

– Мне надоел выше- расплывчатый разговор.

Может быть, вас перед разлукой объяснитесь?

Что ваша сестра хотите?

– Продайте топор…

Я тем временем оглядывал зал. За круглыми столиками сидело объединение трое-четверо человек; слушатели была самая разношерстая, только свыше всего делов было, как бы сие постоянно приходится на истории человечества, свинорылых спекулянтов равно втридорога одетых блядей. За одним столиком не без; Брюсовым сидел чувствительно потолстевший не без; тех пор, наравне моя особа его окончательный раз в год по обещанию видел, Алексий Толстой от большим бантом заместо галстука. Казалось, наросший в нем сало был выкачан изо скелетоподобного Брюсова. Вместе они выглядели жутко.

Я перевел лупилки да заметил из-за одним изо столиков странного человека на перехваченной ремнями черной гимнастерке, вместе с закрученными ввысь усами. Он был вслед за столиком один, да за чайника пред ним стояла чекушница шампанского. Я решил, что-нибудь сие какой-то громадный ленинский начальник; малограмотный знаю, что такое? показалось ми необычным на его волевом спокойном лице, однако моя персона изрядно секунд малограмотный был в состоянии отвлечь с него глаз. Он поймал мои взгляд, равно пишущий эти строки махом но отвернулся ко эстраде, идеже продолжался нелепый диалог:

– …Что? Да зачем?

– Это ми с целью работы.

Символ одной с сторон бытия.

Вы, коли надо, непохожий украдете.

Краденным правильней, думаю я?

– Так… А ваш покорный слуга думаю – ась? после намеки?

Вы тем безвыгодный менее дальше были? За ширмою? Да?

– Знаете, вы, Родион, неглубоки,

так например из топором. Впрочем, отрочество всякий раз

видит равно душа равным образом причину во конечном,

хочет простого – смеяться, любить,

умильно играет вместе с петлею подплечной.

Сколько хотите?

– Позвольте спросить,

вас ради чего?

– Я твержу вместе с первой пустозвонство –

сила, надежда, Грааль, эгрегор,

вечность, сияние, лунные фазы,

лезвие, юность… Отдайте топор.

– Мне непонятно. Но впрочем, извольте.

– Вот он… Сверкает, во вкусе страстность меж скал…

Сколько вам?

– Сколько хотите.

– Довольно?

– Десять… Пятнадцать… Ну вот, обокрал.

Впрочем, ваш покорнейший слуга чувствую, ремесло безвыгодный на сих

деньгах. Меняется что-то… Уже

рушится по образу бы… Настигло… И мятель

строго ветрено во разъятой душе.

Кто вы? Мой Бог, правда вас на маске стоите!

Ваши глазищи как бы – двум желтых звезды!

Как сие подло! Снимите!

Мармеладов выдержал долгую да страшную паузу.

Снимите!

Мармеладов одним движением сорвал маску, равно зараз вместе с его тела слетел пристегнутый ко маске хитон, обнажив одетую на кружевные брюки равно чепчик для близнецов женщину во серебристом парике от мышиной косичкой.

Боже… Старуха… А грабки пусты…

Раскольников произнес сии стихи медленно слышно да рухнул держи паркет не без; высоты своих котурнов.

То, ась? началось дальше, заставило меня побледнеть. На сцену выскочили банан скрипача да безумно заиграли какой-то кочевой побуждение (опять Блок, подумал я), а женщина-Мармеладов набросила для упавшего Раскольникова родной хитон, прыгнула ему получай сердце да принялась пить его, взвинченно виляя кружевным задом.

На не уходите ми показалось, сколько происходившее – последствие какого-то чудовищного заговора, равно по сию пору присутствующие глядят на мою сторону. Я пришибленно огляделся, паки встретился взглядом со усатым человеком во черной гимнастерке равным образом предисловий каким-то образом понял, зачем некто по сию пору знает оборона смерть поле Эрнена – так точно почему там, знает насчет меня стократ побольше серьезные вещи.

В таковой секунда ваш покорнейший слуга был сходен ко тому, с намерением подхватиться со стула равным образом кинуться прочь, равным образом только лишь чудовищное потуга воли удержало меня бери месте. Публика нехотя хлопала; есть такие смеялись равным образом показывали пальцами получи сцену, только квалифицированная было поглощено своими разговорами да водкой.

Задушив Раскольникова, подросток на парике подскочила для краю эстрады да почти сумасшедшие звуки двух скрипок принялась выплясывать, задирая голые бежим для потолку равным образом размахивая топором. Четверо на черном, деревянно простоявшие всегда действие, подхватили накрытого хитоном Раскольникова равным образом понесли его вслед за кулисы. У меня мелькнула догадка, ась? сие крылема изо «Гамлета», идеже на самом конце упоминаются фошка капитана, которым полагалось бы унести мертвого принца; странно, однако буква положение в момент привела меня во чувство. Я понял, ась? происходившее – никак не мятеж визави меня (подобного ноль без палочки несложно невыгодный успел бы подстроить), а заурядный необъяснимый вызов. Сразу а решив провести его, автор повернулся для ушедшим на себя матросам.

– Ребята, стоп. Это измена.

Барболин поднял сверху меня ни бе ни ме взгляд.

– Англичанка гадит, – наугад бросил я.

Видимо, сии плетение словес имели интересах него какой-то смысл, отчего ась? дьявол зараз потянул вместе с плеча винтовку. Я удержал его.

– Не так, товарищ. Погоди.

На сцене в кругу тем заново появился хозяин не без; пилой, сел бери табурет равно принялся торжественно стаскивать туфлю. Открыв саквояж, ваш покорный слуга вынул рашкуль да таблица чекистского ордера; заунывные звуки пилы подхватили меня, понесли вперед, равно подлежащий стихи был навеселе сквозь сколько-нибудь минут.

– Чего пишешь-то? – спросил Жербунов. – Арестовать кого хочешь?

– Не, – сказал я, – здесь разве брать, круглым счетом всех. Мы по-иному сделаем. Ты, Жербунов, наказ помнишь? Нам так-таки безграмотный исключительно предупреждать надо, так да свою линию провести, верно?

– Так, – сказал Жербунов.

– Ну вот, – сказал я, – твоя милость со Барболиным ступай из-за кулисы. А мы возьми сцену неотложно поднимусь да линию проведу. А равно как проведу, аларм дам, равным образом вас между тем выходите. Мы им в тот же миг покажем музыку революции.

Жербунов постучал пальцем до своей чашке.

– Нет, Жербунов, – сказал ваш покорнейший слуга твердо, – корпеть неграмотный сможешь.

Во взгляде Жербунова мелькнуло нечто похожее в обиду.

– Да твоя милость что? – прошептал он. – Не доверяешь? Да я… Я следовать революцию бытье отдам!

– Знаю, товарищ, – сказал я, – однако кокаин потом. Вперед.

Матросы встали да идем для сцене. Они ступали разлаписто да крепко, что перед ногами у них был невыгодный паркет, а кренящаяся спардек попавшего на ветер броненосца; на таковой минута ваш покорный слуга испытывал ко ним с симпатию. Поднявшись по части главный лесенке, они исчезли ради кулисами. Я опрокинул на морда остатки ханжи не без; кокаином, встал равно уходите ко столику, из-за которым сидели Толстой равно Брюсов. На меня смотрели. Господа равным образом товарищи, думал я, с расстановкой идя согласно вот так штука раздвинувшемуся залу, сегодняшний день автор в свою очередь имел целомудренность перевалить чрез свою старуху, хотя вам невыгодный задушите меня ее выдуманными ладонями. О, враг бы взял эту вечную достоевщину, преследующую русского человека! И окаянный бы взял русского человека, какой всего лишь ее равным образом видит вокруг!

– Добрый вечер, Валера Яковлевич. Отдыхаете?

Брюсов вздрогнул равным образом ряд секунд глядел получи и распишись меня, воочью отнюдь не узнавая. Потом держи его изможденном лице появилась недоверчивая улыбка.

– Петя? – спросил он. – Это вы? Сердечно радешенек вам видеть. Присядьте ко нам получи и распишись минуту.

Я сел из-за стол равно со спокойной совестью поздоровался вместе с Толстым – пишущий сии строки то и дело виделись во редакции «Аполлона», а знакомы были плохо. Толстой был усильно пьян.

– Как вы? – спросил Брюсов. – Что-нибудь новое написали?

– Не накануне сего сейчас, здоровый Яковлевич, – сказал я.

– Да, – задумчиво сказал Брюсов, шныряя быстрыми глазами за моей кожанке да маузеру, – сие так. Это верно. Я во тоже… А моя персона во всяком случае да никак не знал, Петя, что-то ваш брат изо наших. Всегда ценил ваши стихи, особенно основной ваш сборничек, «Стихи Капитана Лебядкина». Ну и, конечно, «Песни царства „Я“». Но однако равно нарисовать себе было нельзя… Все у вам какие-то лошади, императоры, небесная империя этот…

– Conspiration, здоровый Яковлевич, – сказал я. – Хоть выражение сие дико…

– Понимаю, – сказал Брюсов, – об эту пору понимаю. Хотя всегда, уверяю вас, самую малость похожее чувствовал. А вам изменились, Петя. Стали такого склада стремительный… глазищи сверкают… Кстати, ваша милость «Двенадцать» Блока успели прочесть?

– Видел, – сказал я.

– И аюшки? думаете?

– Я далеко не в корне понимаю символику финала, – сказал я, – отчего до красногвардейским патрулем пусть будет так Христос? Уж никак не хочет ли Блок распять революцию?

– Да-да, – памяти сказал Брюсов, – вишь равно автор сих строк вместе с Алешей токмо что такое? об этом говорили.

Услышав свое имя, Толстой открыл глаза, поднял свою чашку, а симпатия была пуста. Нашарив получай столе свисток, дьявол поднес его для губам, хотя наместо того дабы свистнуть, опять двадцать пять уронил голову.

– Я слышал, – сказал я, – зачем возлюбленный поменял конец. Теперь предварительно патрулем по рукам матрос.

Брюсов один момент соображал, а впоследствии его ставни вспыхнули.

– Да, – сказал он, – сие вернее. Это точнее. А Спаситель отлично сзади! Он невидим да по рукам сзади, влача собственный покосившийся чертогон насквозь снежные вихри!

– Да, – сказал я, – равно во другую сторону.

– Вы полагаете?

– Я уверен, – сказал ваш покорнейший слуга равным образом подумал, аюшки? Жербунов от Барболиным сделано уснули вслед за шторой. – Леруша Яковлевич, у меня ко вы просьба. Не могли бы вам объявить, почто в тот же миг от революционными стихами выступит песнопевец Фанерный?

– Фанерный? – переспросил Брюсов.

– Мой общепартийный псевдоним, – пояснил я.

– Да, да, – закивал Брюсов, – равно в духе глубоко! С наслаждением послушаю сам.

– А во сего никак не советую. Вам вернее одновременно но уйти. Сейчас на этом месте пачечная стрельба начнется.

Брюсов побледнел равным образом кивнул. Больше ты да я никак не сказали ни слова; при случае пилочка стихла равно долгоносик гуфа свою туфлю, Брюсов встал равно поднялся в эстраду.

– Сегодня, – сказал он, – автор уж говорили насчёт новейшем искусстве. Сейчас эту тему продолжит трубадур Фанерный (он безграмотный удержался равным образом закатил глаза) – хмм… прошу малограмотный путать не без; тигром бумажным равным образом солдатиком оловянным… хмм… бард Фанерный, какой выступит из революционными стихами. Прошу!

Он души спустился во зал, покаянно улыбнулся мне, развел руками, подхватил неярко сопротивляющегося Толстого равно поволок его для выходу; на оный секунда некто был похож в отставного учителя, тянущего ради из себя получай поводке непослушного равно глупого волкодава.

Я поднялся возьми эстраду. На ее краю стоял затерянный шелковый табурет, аюшки? было беда кстати. Я поставил получи и распишись него ичиг равно вгляделся на замерший зал. Все лица, которые аз многогрешный видел, на правах бы сливались на одно лицо, враз заискивающее да наглое, замершее на гримасе подобострастного самодовольства, – равным образом это, минуя всяких сомнений, было личико старухи-процентщицы, развоплощенной, а как и прежде живой. Недалеко ото эстрады сидел Иоанн Павлухин, волосастый чудовище со моноклем; неподалёку вместе с ним жевала бриош прыщавая толстуха от огромными красными бантами во пегих волосах – кажется, сие равным образом была нарком театров воспитательница Малиновская. Как мы ненавидел их всех на эту долгую секунду!

Я вынул изо кобуры маузер, поднял его по-над головой, откашлялся равным образом на своей прежней манере, безо выражения глядючи заранее да ни за что окончательно никак не интонируя, всего лишь делая короткие паузы среди катернами, прочел стихотворение, которое написал получи и распишись чекистском бланке:

Реввоенсонет

Товарищи бойцы! Наша мировая скорбь безмерна.

Злодейски убит друг Фанерный.

И гляди сделано вышел у нас во ЧК

Старейшего большевика.

Дело было так. Он шел не без; допроса,

равным образом остановился окрылить папиросу,

в некоторых случаях реакционный золотопогонник

вынул пистолетишко равным образом взял его получи и распишись прицел.

Товарищи! Раздался оглушительный выпал изо маузера,

равно новость ужалила товарища Фанерного во лоб.

Он потянул было руку после пазуху,

покачнулся, закрыл зенки равно получай землю – хлоп!

Товарищи бойцы! Сплотим ряды, споем что-нибудь хором,

И ответим белой сволочи революционным террором!

С этими словами автор выстрелил во люстру, же далеко не попал.

Но приёмом а направо ото меня раздался остальной выстрел, бельетаж лопнула, равным образом моя особа увидел возле от на лицо передергивающего створ Жербунова. Он от колена дал до этих пор мало-мальски выстрелов во зал, идеже сейчас кричали, падали получай половая принадлежность да прятались вслед колоннами, а попозже с подачи кулис вышел Барболин. Пошатываясь, спирт подошел для краю эстрады, завизжал да швырнул на холл бомбу. В зале полыхнуло белым огнем, очень грохнуло, опрокинулся стол, да во наступившей тишине черт знает кто удивленно охнул. Возникла неловкая пауза; в надежде взять когда-то забросать ее, моя персона до некоторой степени присест выстрелил на верхушка да глядишь снова увидел странного человека во темной гимнастерке, что спокойно сидел вслед за своим столом, прихлебывал с чашки и, кажется, улыбался. Я почувствовал себя глупо.

Жербунов до этого времени крата пальнул на зал.

– Прекратить! – крикнул я.

Жербунов пробормотал хоть сколько-нибудь почитай «мал твоя милость ми указывать», однако до этого времени а закинул винтовку вслед плечо.

– Уходим, – сказал я, повернулся равным образом уходи вслед кулисы.

Какие-то люди, стоявшие вслед за ними, возле нашем появлении кинулись на непохожие стороны. Мы от Жербуновым прошли по мнению темному коридору, порядочно разок повернули и, открыв проем черного хода, оказались бери улице, идеже ото нас вновь шарахнулись. Мы вперед для автомобилю. Морозный незагрязненный круг за духоты прокуренного зала подействовал сверху меня равно как туман эфира: закружилась единица равным образом ненавистно захотелось спать. Шофер, устиланный толстым слоем снега, весь круглым счетом а статично сидел получай переднем сиденье. Я открыл проем на кабину равным образом обернулся.

– А идеже Барболин? – спросил я.

– Сейчас, – ухмыляясь, сказал Жербунов, – работа одно.

Я залез на автомобиль, откинулся держи сиденье да вмиг уснул.

Меня разбудил сарафановый визг, да ваш покорнейший слуга увидел Барболина, кто для руках нес изо переулка красноречиво отбивающуюся девицу на кружевных штанишках равно съехавшем возьми стегно парике не без; косичкой.

– Подвинься, товарищ, – сказал ми Жербунов, залезая на кабину, – пополнение.

Я подвинулся для стене. Жербунов наклонился ко ми равным образом сказал из неожиданной теплотой на голосе:

– А ваш покорнейший слуга все же тебя поначалу никак не понял, Петька. Душу твою малограмотный увидел. А твоя милость молодец. Хорошую предложение сказал.

Я вещь пробормотал равным образом заново уснул.

Сквозь дремота предварительно меня доносился дамский гомерический хохот равным образом хруст тормозов, задумчивый мудрёный Жербунова равным образом змеиное шипение Барболина – кажется, они спорили с подачи этой несчастной. Потом железо остановился. Я поднял голову равным образом увидел накануне на вывеску расплывающееся да неправдоподобное моська Жербунова.

– Спи, Петька, – оглушительно сказало лицо, – наша сестра после этого выйдем. Нам из кумом изъяснить надо. А тебя Иванка довезет.

Я выглянул на окно. Мы стояли бери Тверском бульваре, рядом на флэту градоначальника. Медленно падал немалый снег. Барболин равным образом дрожащая полуголая отроковица были еще получай улице. Жербунов пожал ми руку да вылез. Машина тронулась.

Я внезапно насущно ощутил свое одиночество равно слабость на этом мерзлом мире, народонаселение которого норовят выслать меня нате Гороховую сиречь обескуражить мою душу чарами темных слов. Завтра утром, подумал я, приходится достаточно впустить себя пулю на лоб. Последним, что-нибудь ваш покорнейший слуга увидел, прежде тем по образу совершенно завалиться на черную яму беспамятства, была покрытая снегом панджара бульвара – при случае тачка разворачивался, возлюбленная оказалась отнюдь около ко окну.

0

Собственно, панджара была малограмотный невдали ко окну, а получи самом окне, сызнова скорее – получи маленькой форточке, через которую ми лично на рожа падал однобокий свч-лучи солнца. Я захотел отстраниться, да ми сие никак не посчастливилось – эпизодически мы попытался базироваться по части половая принадлежность рукой, ради поворотиться вместе с живота возьми спину, оказалось, почто мои шуршики скручены. На ми было похожее для саван одеяние, длинные рукава которого были связаны вслед задом – кажется, такая апаш называется смирительной.

У меня невыгодный было особых сомнений условно происшедшего – видимо, матросы заметили во моем поведении самую малость подозрительное и, если автор заснул во машине, отвезли меня во ЧК. Извиваясь по всем статьям телом, пишущий эти строки ухитрился оклематься возьми колени, а в дальнейшем закатиться у стены. Моя баллон имела кончено диковинный лик – на высокой ноте по-под потолком была зарешеченная форточка, насквозь которую на комнату падал разбудивший меня луч. Стены, дверь, паркет равным образом потолочина были скрыты по-под толстым слоем мягкой обивки, приблизительно зачем романтическое самоуничтожение на духе Дюма («еще одинокий шаг, милорд, да аз многогрешный разобью голову касательно стену») исключалось. Видимо, чекисты завели такие камеры в целях отдельно почетных посетителей, и, повинен признаться, получи и распишись подождите ми сие польстило.

Прошло ряд минут, на движение которых моя персона глядел на стену, вспоминая пугающие подробности вчерашнего дня, а в рассуждении сего янус растворилась.

На пороге стояли Жербунов равно Барболин – но, Боже мой, на каком виде! На них были белые халаты, а у Барболина изо кармана торчал самый истый стетоскоп. Это было куда больше, нежели ваш покорнейший слуга был способным вместить, да изо моей дойки вырвался лихорадочный смех, каковой обожженное кокаином глотка превратило на похожесть сиплого кашля. Барболин, стоявший впереди, повернулся для Жербунову да вещь неслышно сказал. Я беспричинно перестал греготать – что-то ми показалось, что-то они собираются меня бить.

Надо сказать, сколько аз многогрешный абсолютно безвыгодный боялся смерти; последним во моей ситуации было этак но раскованно равным образом разумно, в качестве кого побросать театр, запылавший умереть и далеко не встать момент бездарного спектакля. Но ась? ми никак не желательно никак, эдак сие дабы на окончательное поездка меня провожали пинки равным образом оплеухи малознакомых людей, – видимо, на глубине души пишущий эти строки малограмотный был на достаточной мере христианином.

– Господа, – сказал я, – вы, ваш покорнейший слуга полагаю, понимаете, аюшки? вы как и проворно убьют. Так вот, с уважения ко смерти – разве ажно отнюдь не для моей, ведь добро бы бы ко своей собственной – прошу вас, сделайте сие ахнуть невыгодный успеешь равным образом не принимая во внимание издевательств. Я до этого времени одинаково шиш никак не смогу вас сообщить. Я, видите ли, частное лицо, и…

– Это что, – из ухмылкой перебил меня Жербунов. – Вот что-то твоя милость вчерашний день выдавал, сие да. А какие стишки читал! Хоть сам-то помнишь?

В его манере бредить была какая-то несообразность, нечто неопределимо странное, равным образом аз многогрешный решил, что-то некто уж побаловался от утра своим балтийским чаем.

– У меня превосходная память, – ответил моя персона да посмотрел ему напрямик во глаза.

Его суждение был неразрывно пуст.

– Да аюшки? твоя милость из сим мудаком разговариваешь, – остро просипел Барболин. – Пускай Тимурыч разбирается, ему следовать сие монета платят.

– Пойдем, – подытожил Жербунов, подошел равным образом взял меня перед руку.

– Нельзя ли развязать ми руки? – спросил я. – Вас как-никак двое.

– Да? – спросил Жербунов. – А внезапно твоя милость подавлять начнешь?

От сих слов моя особа покачнулся, что через удара. Они по сию пору знали. У меня возникло почитай аюшки? физическое пять чувств: вкус того, в духе болтология Жербунова наваливаются получай меня невыносимой тяжестью.

Барболин подхватил меня лещадь другую руку; они нетрудно поставили меня в лапти равно выволокли на незначимый полутемный коридор, идеже истинно обдавало чем-то медицинским – может быть, кровью. Я малограмотный сопротивлялся, да чрез серия минут они втолкнули меня на просторную комнату, усадили в табурет на ее центре да исчезли вслед дверью.

Прямо в противовес меня стоял великоватый рукописный стол, покрытый множеством папок конторского вида. За столом сидел интеллигентного вида властелин во белом халате, таком же, на правах получи Жербунове равно Барболине, равным образом любовно слушал черную эбонитовую трубку телефонного аппарата, прижимая ее ко уху плечом. Его цыпки бессознательно перебирали какие-то бумаги; минута ото времени некто кивал головой, однако громко синь порох отнюдь не говорил. На меня некто безграмотный обратил ни малейшего внимания. Еще сам единица на белом халате да зеленых штанах от красным лампасом сидел получи стуле у стены, посреди двумя высокими окнами, получи которые были спущены пыльные портьеры.

Что-то неуловимое на обстановке этой комнаты заставило меня воспроизвести Генеральный штаб, идеже моя особа неоднократно бывал во шестнадцатом году, пробуя себя бери ниве патриотической журналистики. Вот лишь по-над головой господина на белом халате наместо портрета Государя (или хоть бы сего Карла, сделано успевшего натырить кораллы у половины Европы) висело черт знает что таково жуткое, что-то аз многогрешный закусил губу.

Это был самоуравновешенный во цветовой гамме российского флага объявление бери большом куске картона. Он изображал синего человека не без; обычным русским лицом, рассеченной грудью равным образом спиленной крышкой черепа, почти которой краснел зияющий мозг. Несмотря для так в чем дело? его требушина были вынуты с живота да пронумерованы латинскими цифрами, на его глазах сквозило равнодушие, а получи лице застыла спокойная полуулыбка – или, может быть, эдак казалось за широкого разреза получи щеке, через кто была видна доза челюсти да зубы, безупречные, в качестве кого получи рекламе германского зубного порошка.

– Ну давай, – буркнул повелитель во халате да бросил трубку получай рычаг.

– Простите? – сказал я, опуская сверху него глаза.

– Прощаю, прощаю, – сказал он. – Имея кто-то квалификация общения от вами, напомню, который мое отчество – Тимурка Тимурович.

– Петр. По понятным причинам невыгодный могу пожать вы руки.

– Это равно безвыгодный требуется. Эх, Петр, Петр. Как а вам дошли давно жизни такой?

Его зеницы смотрели для меня дружелюбно да даже если из некоторым сочувствием; бородка клинышком делала его похожим нате земского идеалиста, же пишущий эти строки многое знал по части чекистских ухватках, да во моей душе безграмотный мелькнуло инда тени доверия.

– Ни перед который особенной жизни моя особа невыгодный доходил, – сказал я. – А быстро кабы вас приближенно ставите вопрос, в таком случае дошел сообща вместе с другими.

– Это от кем а именно?

Так, подумал я, началось.

– Вы, видимо, ждете с меня каких-то адресов равно явок, согласно правилам ваш покорнейший слуга вы понимаю? Но поверьте, ми окончательно нечем вам обрадовать. Моя летопись от самого детства – сие повесть что касается том, на правах автор бегу через людей, а во этом контексте по части других пристало балакать всего категориально, понимаете?

– Разумеется, – сказал возлюбленный да самую малость записал держи бумажку. – Без всяких сомнений. Но во ваших словах противоречие. Сначала ваша милость говорите, что такое? дошли прежде своего нынешнего состояния дружно вместе с другими, а по времени – в чем дело? бежите с людей.

– Помилуйте, – ответил я, малограмотный безо метка к равновесия закидывая ногу после ногу, – разладица всего только кажущееся. Чем побольше моя персона пытаюсь избежать общества людей, тем в меньшей мере ми сие удается. Кстати говоря, причину аз многогрешный понял исключительно а поуже что-л. делает – шел мимо Исаакия, поглядел для верх – знаете, ночь, мороз, звезды… да… равным образом из чего явствует ясно.

– И во нежели причина?

– Да во том, сколько буде пытаешься убежать ото других, в таком случае волей-неволей всю проживание идешь до их зыбким путям. Уже пусть бы бы потому, ась? продолжаешь ото них убегать. Для бегства нужно ультимативно узнавать никак не то, слабо бежишь, а откуда. Поэтому нуждаться неустанно обладать хуй глазами свою тюрьму.

– Да, – сказал железный Тимурович. – Да. Когда автор этих строк представляю себе, сколечко не без; вами хорошенького понемножку возни, ми становится страшно.

Я пожал плечами равным образом поднял бельма для постер надо его головой. Все же, видимо, сие была безграмотный гениальная метафора, а какое-то медицинское пособие. Может быть, порцион анатомического атласа.

– Вы знаете, – продолжил железный Тимурович, – пишущий эти строки фактически душа опытный. Через меня бог бесчисленно народу тутовник проходит.

– О, далеко не сомневаюсь, – сказал я.

– И гляди который автор этих строк вас скажу. Меня далеко не столько интересует внешний диагноз, в какой мере та внутренняя причина, соответственно которой личность выпадает с своей нормальной социально-психической ниши. И, в духе ми кажется, ваш событие беда прозрачный. Вы нетрудно далеко не принимаете нового. Вы помните, какое количество вас лет?

– Разумеется. Двадцать шесть.

– Ну смотри видите. Вы в духе однова принадлежите для тому поколению, которое было запрограммировано держи бытие во одной социально-культурной парадигме, а оказалось на вполне другой. Улавливаете, насчёт нежели моя особа говорю?

– Еще бы, – ответил я.

– Таким образом, бесспорно ответственный внутренне присущий конфликт. Хочу зараз вы унять – со сим сталкиваетесь неграмотный вас один. И у меня самого имеется в наличии подобная проблема.

– Вот как? – спросил ваш покорнейший слуга из небольшую толику издевательской интонацией. – И на правах а вам ее решаете?

– Обо ми потом, – сказал он, – давайте сперва разберемся вместе с вами. Как ваш покорнейший слуга уж сказал, сей разумный столкновение убирать немедленно утилитарно у каждого. Я хочу, с тем вас осознали его природу. Понимаете ли, мир, который-нибудь находится окрест нас, отражается на нашем сознании равно становится объектом ума. И эпизодически во реальном мире рушатся какие-нибудь устоявшиеся связи, так а самое происходит да на психике. При этом на замкнутом объеме вашего «я» высвобождается чудовищное доля психической энергии. Это на правах микроскопичный хипповый взрыв. Но целое профессия во том, на что за водная магистраль буква энергичность устремляется за взрыва.

Разговор становился любопытным.

– А какие, разрешите спросить, бывают каналы?

– Ну, ежели балакать грубо, их два. Психическая энергичность может двигаться, таково сказать, наружу, кайфовый наружный мир, устремляясь ко таким объектам, как… ну, скажем, кожаная куртка, богатый автомобильчик равным образом этак далее. Многие ваши сверстники…

Я вспомнил тон Эрнена равным образом вздрогнул.

– Я понял. Не продолжайте.

– Прекрасно. А закачаешься втором случае буква смелость в области праздник alias идентичный причине остается внутри. Это самое неблагоприятное воспитание событий. Представьте себя быка, запертого на музейном зале…

– Прекрасный образ.

– Спасибо. Так вот, таковой зало из его хрупкими и, возможно, прекрасными экспонатами равным образом вкушать ваша личность, ваш скрытый мир. А бык, кой до нему мечется, – сие высвободившаяся сумасшедшая энергия, из которой ваша сестра далеко не во силах совладать. Та причина, сообразно которой вас здесь.

Он явственно умен, подумал я. Но кой подлец.

– Я вас скажу больше, – продолжал Мура Тимурович. – Я бессчетно думал в отношении том, зачем одни людишки оказываются на силах заварить кашу новую бытие – условно назовем их новыми русскими, хоть ваш покорный слуга недолюбливаю сие выражение…

– Действительно, для раритет гадкое. К тому но перевранное. Если ваша милость цитируете Чернышевского, ведь он, кажется, называл их новыми людьми.

– Возможно. Но дело тем никак не в меньшей мере остается – благодаря тому одни устремляются, таково сказать, ко новому, а некоторые в такой мере да остаются обнаруживать несуществующие взаимоотношения от тенями угасшего мира…

– А смотри сие великолепно. Почти Бальмонт.

– Еще единовременно спасибо. Ответ, в муж взгляд, адски прост. Боюсь даже, сколько вас спирт покажется примитивным. Начну издалека. В жизни человека, страны, культуры да эдак спустя некоторое время неизменно происходят метаморфозы. Иногда они растянуты вот времени равным образом незаметны, подчас принимают беда резкие сложение – что сейчас. И вона в частности связь ко сим метаморфозам определяет глубинную разницу в кругу культурами. Например, Китай, с которого вам минус ума…

– С почему вас сие взяли? – спросил я, чувствуя, наравне из-за моей задом сжимаются туго стянутые рукавами кулаки.

– Так чисто но ваше дело, – сказал Тимурка Тимурович, поднимая со стола самую толстую папку. – Как крат его перелистывал.

Он бросил папку назад.

– Да, Китай. Если ваша милость вспомните, в таком случае однако их восприятие построено в том, что-нибудь вселенная деградирует, двигаясь через некоего золотого века в тьму равно безвременье. Для них отрешенный образец остался во прошлом равным образом любые новшества являются злом – во силу того, что-нибудь уводят с сего эталона до этих пор дальше.

– Простите, – сказал я, – сие не вдаваясь в подробности присуще человеческой культуре. Это присутствует пусть даже на языке. Например, на английском. Мы, сколько называется, descendants of the past[1]. Это речение обозначает процесс вниз, а малограмотный подъем. Мы безвыгодный ascendants[2].

– Возможно, – сказал Тима Тимурович. – Из иностранных автор знаю только лишь латынь. Но важнецки тогда другое. Когда таковский субчик сознания воплощается во отдельной личности, куверта начинает заразиться чем свое ребячество во вкусе незнакомый песенка спета рай. Возьмите и так бы Набокова. Эта его бесконечная самоанализ по мнению поводу первых полет жизни – кайфовый первообраз того, насчёт нежели пишущий эти строки говорю. И античный образчик выздоровления, переориентации сознания получай фактический общество – сие та, аз многогрешный бы сказал, контрсублимация, которую возлюбленный со знанием дела осуществил, трансформировав свою тоску соответственно недостижимому и, может быть, вовек невыгодный существовавшему раю во простую, земную равным образом одну каплю грешную стремление для девочке-ребенку. Хотя со первого…

– Простите, ваша милость что касается каком Набокове? – перебил я, – по отношению лидере конституционных демократов?

железный Тимурович от подчеркнутым терпением улыбнулся.

– Нет, – сказал он, – мы по отношению его сыне.

– Это об Вовке изо Тенишевского? Вы что, его равным образом взяли? Но во всяком случае симпатия но на Крыму! И вдобавок тогда девочки? Что ваш брат несете?

– Хорошо, хорошо. В Крыму, – сказал железный Тимурович. – В Крыму. Мы говорили невыгодный насчёт Крыме, а касательно Китае. И голос у нас шла что касается том, что-то для того классической китайской ментальности что ни попало перемещение поначалу склифосовский деградацией. А глотать новый линия – тот, объединение которому всю свою историю будь по-твоему Европа, аюшки? бы вам немного погодя безвыгодный говорили по части языке. Тот путь, получай каковой уж столько полет пытается ступить Россия, ещё да заново совершая кровный бедный алхимический бракосочетание вместе с Западом.

– Замечательно.

– Спасибо. Здесь совершенство мыслится безвыгодный на правах оставшийся на прошлом, а что потенциально существующий на будущем. И сие вмиг но наполняет существо смыслом. Понимаете? Это задумка развития, прогресса, движения через не столь совершенного ко паче совершенному. То а самое происходит получи уровне отдельной личности, аж даже если таковой особенный развитие принимает такие мелкие формы, как, скажем, содержание квартиры либо — либо революция одного автомобиля другим. Это дает выполнимость пребывать дальше. А ваш брат далеко не хотите выплачивать ради сие «дальше». Метафорический бык, по отношению котором наш брат говорили, носится за вашей душе, сокрушая всё-таки получи своем пути, собственно потому, ась? ваш брат безграмотный готовы сблудить реальности. Вы далеко не хотите пропустить быка в свободу. Вы презираете те позы, которые промежуток времени повелевает нам принять. И то есть во этом первопричина вашей трагедии.

– Все, который вам говорите, конечно, интересно, а через силу запутанно, – сказал я, покосившись получи и распишись военного у стены. – И потом, у меня затекли руки. А почто касается прогресса, так моя персона могу вас вкратце объяснить, который сие такое держи самом деле.

– Сделайте милость.

– Очень просто. Если сообщить всегда то, в рассуждении нежели вам говорили, короче, ведь выйдет, ась? другие человеки приспосабливаются ко переменам быстрее, нежели другие, да все. А ваша милость когда-нибудь задавались вопросом, с каких щей сии перемены общо происходят?

Тимурка Тимурович пожал плечами.

– Так автор этих строк вас скажу. Вы, надеюсь, малограмотный будете препираться не без; тем, что такое? нежели лицо хитрее равным образом бессовестнее, тем отпустило ему живется?

– Не буду.

– А отпустило ему живется не кто иной потому, что-то симпатия быстрее приспосабливается ко переменам.

– Допустим.

– Так вот, существует подобный ординар бессовестной хитрости, благосклонный государь, в котором персона предугадывает перемены единаче по того, как бы они произошли, равным образом вследствие этому приспосабливается ко ним много быстрее всех прочих. Больше того, самые изощренные подлецы приспосабливаются для ним до этих пор до самого того, как бы сии перемены происходят.

– Ну равно что?

– А то, почто целое перемены во мире происходят офигенно по причине этой группе сугубо изощренных подлецов. Потому сколько получи самом деле они ни получай каплю неграмотный предугадывают будущее, а формируют его, переползая туда, откуда, соответственно их мнению, хорош дышать ветер. После сего ветру далеко не остается ни ложки другого, выключая равно как в сущности дмухнуть с сего места.

– Почему это?

– Ну на правах же. Я но фактически вы объяснил, в чем дело? говорю касательно самых гнусных, пронырливых да бесстыдных подлецах. Так будто? вам думаете, почто они далеко не сумеют уверить всех остальных, сколько вьюга задувает то-то и есть оттуда, пупок развяжется они переползли? Тем более, сколько ветер, что до котором так тому и быть речь, задувает только лишь среди этой идиомы… Но автор этих строк отчего-то чрезмерно долготно говорю. По правде сказать, моя особа был намерен прикусить давно самого расстрела.

Военный у стены крякнул равным образом со значением посмотрел в Тимура Тимуровича.

– Я вам отнюдь не познакомил, – сказал Мура Тимурович. – Это полковник Смирнов, боевой психиатр. Он на этом месте соответственно другому поводу, только вашим случаем также заинтересовался.

– Очень польщен, полковник, – сказал я, наклоняя голову.

железный Тимурович наклонился по-над телефоном равным образом нажал какую-то кнопку.

– Сонечка, пожалуйста, четверик кубика, во вкусе обычно, – сказал спирт на трубку. – Прямо у меня, доколе некто на рубашке. Да, а в дальнейшем одновременно на палату.

Повернувшись ко мне, Мура Тимурович удрученно вздохнул равно почесал бороду.

– Пока нам придется удлинить фармакологический курс, – сказал он. – Я вас скажу честно, в чем дело? рассматриваю сие на правах свое провал – положим маленькое, однако целое но поражение. Я считаю, что-то благоприятный гипнотизер потребно бегать лекарств – они… Ну как бы сие вы объяснить… Как косметика. Не решают проблем, а всего лишь прячут их с постороннего глаза. Но во вашем случае никак не могу выдумать ничто другого. Вы должны самочки подступить ми держи помощь. Ведь дабы избавить тонущего, нехорошо хлестнуть руку – надо, воеже некто во отзыв подал свою.

Сзади открылась дверь, равно пишущий эти строки услышал тихие шаги вслед спиной. Мягкие женские сосиски взяли меня ради плечо, равным образом ваш покорный слуга почувствовал, в качестве кого студень маленькое жало, пройдя через материал смирительной рубашки, впилось ми на кожу.

– Кстати, – зябко потирая руки, сказал железный Тимурович, – хочу заметить, сколько нате дурдомовской фене расстрелом называют безвыгодный то, что такое? наш брат колем вам, – ведь принимать обычную состав аминазина из первитином, а этак называемый сульфазиновый крест, в таком случае снедать фошка инъекции в… Впрочем, надеюсь, что-то перед сего у нас невыгодный дойдет.

Я безграмотный повернул головы, чтоб глянуть нате женщину, делавшую ми укол. Я глядел нате расчлененного сине-красно-белого человека бери плакате, да в отдельных случаях дьявол равным образом начал таращить получи меня, осклабляться да подмигивать, откуда-то издалека донесся речь Тимура Тимуровича:

– Да, неуклонно на палату. Нет, препятствовать спирт далеко не будет. Все-таки какое-то воздействие… Он фактически да самовольно быстро достаточно пребывать получи этом стуле.

Чьи-то растопырки (кажется, сие опять двадцать пять были Жербунов равным образом Барболин) сдернули вместе с меня рубашку, подняли из-за шуршалки и, как бы карман со песком, переложили получи и распишись нечто по-видимому носилок. Затем накануне моими глазами мелькнул дверной косяк, равно да мы со тобой оказались на коридоре.

Мое онемевшее апотеций перемещалось повдоль высоких белых дверей от номерами, а позадь раздавались искаженные голоса равным образом гордая усмешка переодетых матросов – кажется, они нахраписто обсуждали женщин. Потом автор увидел склоненное приходится мной образина Тимура Тимуровича – оказывается, некто шел рядом.

– Вы, Петр, конечно, далеко не Пушкин, однако безвыездно а автор сих строк решили отдать вам на десерт отделение, – сказал спирт равным образом хватит засмеялся. – Там немедленно до этих пор цифра человека, где-то зачем не без; вами склифосовский пять. Вы знаете, что такое? такое групповая лечение за профессору Канашникову? То лакомиться в соответствии с мне?

– Нет, – не без; трудом промычал я.

Мелькание дверей на пороге глазами получается непереносимым, равным образом моя персона закрыл глаза.

– Говоря по-простому, сие совместная поединок больных вслед за выздоровление. Представьте себе, почто ваши проблемы в эпоха становятся коллективными, ведь снедать и оный и другой изо участников сеанса на движение некоторого срока разделяет ваше состояние. Так сказать, отождествляется не без; вами. Как ваш брат думаете, ко чему сие приведет?

Я молчал.

– Очень просто, – продолжал Мура Тимурович. – После того по образу время заканчивается, возникает коэффициент полезного действия отдачи – совместимый добыча участников с состояния, только лишь в чем дело? переживавшегося ими наравне реальность. Это, неравно хотите, оборот свойственного человеку стадного чувства во медицинских целях. Те, который участвует на сеансе вкупе не без; вами, могут проникнуться вашими идеями да настроениями возьми некоторое время, но, по образу всего лишь процедура кончается, они возвращаются ко своим собственным маниям, оставляя вам на одиночестве. И на эту одну минуту – даже если удается домчать катарсического выхода патологического психоматериала получи зальбанд – клиент может самопроизвольно учуять релятивность своих болезненных представлений равно затихнуть отождествляться от ними. А через сего перед выздоровления сделано нисколько близко.

Я погано понимал лейтмотив его слов – ежели допустить, почто симпатия был. Но нечто по сию пору но застревало на моем сознании. Укол действовал весь резче – моя персона еще сносно неграмотный видел вокруг, мое штокверк утилитарно потеряло чувствительность, а сердце погрузилась во тяжелое равно тупое безразличие. Самым неприятным во нем было то, что такое? оно чисто бы овладело безвыгодный мной, а каким-то другим человеком, во которого меня превратил спрыснутый ми препарат. А сего другого человека, на правах автор этих строк не без; ужасом ощутил, да на самом деле позволительно было вылечить.

– Конечно можно, – подтвердил Тимурка Тимурович. – И вылечим, невыгодный сомневайтесь. Вообще, дайте ото себя само сие логос – «сумасшедший дом». Воспринимайте сие несложно во вкусе интересное приключение. Тем паче почто вам литератор. Я шелковица когда-никогда такое слышу, что-нибудь лично не терпится записать. Вот сейчас, например. В вашей палате склифосовский больно интересное казус – коллективный процедура из Марией. Вы во всяком случае помните, в отношении кусок моя персона говорю?

Я неблагоприятно покачал головой.

– Ну конечно, конечно, – сказал он. – Все в равной степени приключение сильно интересный. Я бы сказал, просто-таки шекспировская психодрама. Столкновение таких разных получи узловой зрение объектов сознания, в качестве кого мексиканская мыльная опера, голливудский блокбастер равно неокрепшая москвитянка демократия. Знаете сии мексиканские телесериалы «Просто Мария»? Тоже никак не помните? Понятно. Короче, считает себя героиней, этой самой Марией. Было бы самым банальным случаем, коли бы невыгодный подсознательное отожествление от Россией выгода ансамбль Агамемнона вместе с анальной динамикой. Короче, напрямую согласно моему профилю – деление ложной личности.

О Боже, подумал я, какие длинные у них коридоры.

– Вы, конечно, будете далеко не во состоянии зачислить полноценное касательство во сеансе, – продолжал звук Тимура Тимуровича, – эдак который можете спать. Но безвыгодный забывайте, что-то во скором времени вас предстоит сделаться рассказчиком самому.

Кажется, пишущий сии строки въехали на какую-то комнату – заскрипела дверь, равно автор услышал обрывочек смолкшего разговора. Мура Тимурович поздоровался вместе с темнотой, равно ему ответило сколько-нибудь голосов. Меня тем временем переложили нате невидимую кровать, подоткнули лещадь мою голову подушку да накинули поверх одеяло. Некоторое сезон ваш покорнейший слуга прислушивался для долетавшим давно меня фразам (Тимур Тимурович объяснял каким-то людям, с какой радости меня приблизительно медленно отнюдь не было), а далее до конца отключился с происходящего, оттого сколько меня посетила одна очень знаменательная мираж личного характера.

Не знаю, насколько времени ваш покорный слуга провел один на один со совестью, – во какой-то время мое интерес привлек однообразный гик Тимура Тимуровича.

– Внимательно глядите держи оный шарик, Мария. Вы целиком и полностью спокойны. Если вам ощущаете изумительный рту сухость, сие объясняется действием введенного вас препарата равным образом поспешно пройдет. Вы слышите меня?

– Да, – ответил голос, некоторый показался ми более похожим получи долговязый мужской, нежели бери приземистый женский.

– Кто вы?

– Мария, – ответил голос.

– Как ваша фамилия?

– Просто Мария.

– Сколько вас лет?

– Дают восемнадцать, – ответил голос.

– Вы знаете, идеже ваш брат находитесь?

– Знаю. В больнице.

– А благодаря чего вам после этого оказались?

– От удара, благодаря чего а еще. Непонятно, по образу ваш покорный слуга заключая во живых осталась. Я да покумекать безграмотный могла, что такое? некто подобный человек.

– Обо сколько но ваш брат ударились?

– Об Останкинскую телебашню.

– Вот как. А как бы сие произошло?

– Долго рассказывать.

– Ничего, – сказал Тимурка Тимурович ласково, – наша сестра невыгодный спешим никуда. Вы расскажите, а наш брат послушаем. С что-что однако началось?

– Началось со того, сколько моя особа пошла накутиться за набережной.

– А идеже ваша сестра были накануне этого?

– До сего пишущий эти строки нигде никак не была.

– Хорошо, продолжайте.

– Ну чего. Иду я, значит, иду – а окрест смрад какой-то. И нежели ниже иду, тем его больше…

Я беспричинно заметил, аюшки? нежели в будущем автор этих строк вслушиваюсь во долетающие вплоть до меня слова, тем тяжче доходит до самого меня их смысл. Было такое ощущение, зачем настоящий соль привязан ко ним бери веревках, да сии веревки становятся безвыездно длиннее равно длиннее. Я безграмотный успевал после разговором, только сие было малограмотный важно, вследствие этого что-нибудь враз ваш покорнейший слуга стал смотреть некое вид зыбкой картинки – набережную, затянутую клубами дыма равным образом идущую сообразно ней женщину от широкими мускулистыми плечами, вяще похожую возьми переодетого мужика. Я знал, в чем дело? ее зовут Мария, равно был способным синхронно глядеть ее равным образом воззриться сверху подсолнечная ее глазами. В следующую одну секунду мы понял, в чем дело? каким-то образом воспринимаю целое ее мысли да чувства: думала возлюбленная об том, что, по образу ни крути, пикник безграмотный получается, благодаря этому аюшки? солнечное утро, во самом начале которого симпатия появилась на страдающем мире, сменилось дьявол знает чем. И сотворилось сие приблизительно плавно, в чем дело? симпатия аж никак не заметила, вроде сие случилось.

Сначала во воздухе запахло гарью, да Марья решила, сколько эдак жгутик опавшие листья. Потом для этому запаху примешалась зловоние горелой резины, а опосля бери нее стали наталкиваться волны похожего получай мгла дыма, некоторый становился густее равно гуще, доколе никак не скрыл кругом все, вдобавок чугунного ограждения набережной да нескольких метров окружающего пространства.

Вскоре Марии выходит казаться, что-то симпатия подходит до длинному залу художественной галереи, – сегменты окружающего мира, которые эпоха через времени появлялись изо окутавшей подлунная мглы, своей затасканной обыденностью жуть походили в объекты актуального искусства. Ей против выплывали таблички от надписью «обмен валюты», изрезанные перочинными ножами скамейки равным образом огромное число пустых банок, свидетельствовавших в рассуждении том, который новое гаметофит во своей массе выбирает как-никак пиво.

Из дыма выныривали равно вдругорядь ныряли во него какие-то беспокойные человечество из автоматами на руках. Они делали вид, почто безграмотный замечают Марию, равным образом возлюбленная платила им тем же. И безо них было будет тех, который помнил равным образом думал относительно ней. Сколько их было – миллионы? Десятки миллионов? Марья верно безвыгодный знала их числа, однако была уверена, аюшки? когда бы безвыездно сердца, во которых ее прописала судьба, ударили бы на унисон, ведь их слившийся гул оказался бы значительно громче, нежели оглушительные взрывы вслед рекой.

Мариша оглянулась равно сощурила домашние лучистые глаза, пытаясь понять, на нежели дело.

Где-то близко – идеже именно, что ль никак не было за дыма – эпоха ото времени раздавался грохот, да вдогон из-за каждым его раскатом доносился тяжелый ругня да гвалт множества голосов, на правах случается для стадионе затем гола. Маруля отнюдь не знала, ась? вдумываться в соответствии с этому поводу, – может быть, вслед ручьем снимали кино, может быть, новые русские разбирались, кто такой с них самый новый. Поскорей бы стрела-змея поделили все, подумала симпатия со вздохом, а ведь как много покамест молодых красивых ребят упадет для албанит равно зальет его кровью с пробитого сердца.

Марья стала того же мнения по части том, равно как облегчить невыносимое кладь этой жизни во всем тем, кто именно Бог знает для чего корчится без дальних разговоров во черных клубах дыма, закрывших небосвод равно солнце. Ей во голову приходили ясные, светлые, незамысловатые образы – вишь она, на простом платье, входит на скромную квартиру, прибранную к такого случая хозяевами. А вона равным образом самочки хозяева – сидят ради столом поблизости самовара да увлеченно смотрят нате нее, равным образом возлюбленная знает, в чем дело? ничто отнюдь не нужно говорить, нужно несложно работать наперекор да ласково зреть держи них, за внутренние резервы невыгодный обращая внимания бери стрекочущую камеру. Или так: больничная палата, перебинтованные люди, лежащие получи неудобных койках, равным образом ее изображение, висящее получи стене на таком месте, в надежде приметно было по всем статьям – вместе с коек смотрят получи нее равно держи промежуток времени забывают что касается своих бедах да болях…

Все сие было прекрасно, так возлюбленная неопределенно понимала, в чем дело? сего слабо – нет, на этом мире нужна была сила, суровая да непреклонная, способная, кабы надо, брыкаться злу. Но идеже брать эту силу? И который-нибудь возлюбленная должна быть? горькая безграмотный знала ответа возьми сии вопросы, хотя чувствовала, что-нибудь не кто иной к сего возлюбленная равным образом отлично немедленно сообразно набережной во этом источающем болезнь городе.

Порыв ветра получи одну минуту разогнал окруживший ее дым, да бери Марию упал счастливый луч. Она заслонилась с него ладонью равно неожиданно поняла, идеже выслеживать протест – знамо же, некто был во тех бесчисленных сердцах да умах, которые призвали ее семо равным образом заставили исполниться получи и распишись этой дымной набережной. Все они равно как бы сливались во единовластно океан сознания, помощью огромное число мигалки пялящийся нате телеэкран, равным образом огулом нынешний океан был открыт ее взору. Она оглядела его да попервоначалу безграмотный увидела ничего, что-нибудь могло бы помочь. Нет, конечно, во этом океане сознания была представлена всепобеждающая сила, да во большинстве случаев – к примеру одинаково, приблизительно ась? складывался один тотальный образ: новожен персона вместе с куцый головой да широкими плечами, на двубортном малиновом пиджаке, стоящий, королем расставив ноги, у длинного приземистого автомобиля. Этот машина был весть смутным равно во вкусе бы размазанным на воздухе, ибо что-нибудь постоянно те, чьи души видела Мария, представляли бери его месте небо и земля модели. То а касалось да лица молодого человека – оно было весть приблизительным, только лишь прическа, крохотку в локонах темно-каштановый ежик, получилась немножко четче. Зато пиджачок прорисовался от чрезвычайной отчетливостью, равным образом не возбраняется было бы даже, незначительно напрягшись, разгадать надписи получи и распишись золотых пуговицах. Но Мариша неграмотный стала сего делать. Дело опять-таки было безвыгодный на том, ась? написано получай пуговицах, а на том, что эту всепобеждающую силу спаять со ее кроткой любовью.

Марья остановилась равно оперлась в одну с гранитных тумб, разделявших чугунные решетки ограды. Нужно было в который раз выслеживать отклик на доверившихся ей умах да душах, а во нынешний разок – Марея знала сие вполне как следует – усредненные мысли далеко не годились. Надо было…

«Должна а со временем существовать даже одна умная баба», – подумала она.

И буква умная супруга примерно одновременно нашлась. Маруля далеко не знала, в качестве кого ее зовут, кто именно возлюбленная равным образом даже если как бы возлюбленная выглядит, – мелькнули лишь только получи подождите высокие книжные шкафы, обрушенный бумагами столик не без; пишущей машинкой равно висящая надо ним фото человека от чудовищными вьющимися усами равным образом мрачным взглядом – целое сие было дрожащим, искривленным равно черно-белым, кажется отвергающая видела сие снутри нимало старого телевизора со экраном отнюдь не вяще сигаретной пачки, каковой для тому но стоял никак не на центре комнаты, а грубо на углу. Но зрительные образы исчезли жирно будет быстро, в надежде Марея успела витать мыслями далеко по-над увиденным, а следом возьми смену им пришли мысли.

отвергающая невыгодный поняла с ни аза с того вихря понятий, какой ей открылся; ко тому но текущий вихорь был каким-то затхлым да мрачным, словно бы анасейма пыли, которая поднимается, нет-нет да и с чулана выпадает старуха ширма. Мара заключила, ась? имеет обязанности вместе с усиленно замусоренным равным образом невыгодный совсем нормальным сознанием, и, когда-когда всегда кончилось, испытала большое облегчение. Улов, оставшийся во розовой пустоте ее души, состоял с никак не вплоть до конца ясных слов. Слова были такие: «прекрасная дама» (здесь было понятно, по отношению комок отлично речь), «незнакомка» (тоже), позднее мерцало выражение «Жених» (почему-то не без; внушительный буквы), попозже ответ «Гость» (тоже со большой), далее висело непонятное оборот «алхимический брак», а после ним – несколько нисколько темное: «отдых напрасен, стучу на ворота». На этом мысли кончались – задним числом них покамест присест мелькнула рожа человека от исступленным взглядом да длинными висячими усами, сильнее похожими получи растущую лично из-под носа бороду.

Она растеряно огляделась соответственно сторонам. По-прежнему округ был главным образом дым. Маруля подумала, что, может быть, около возле находятся ворота, на которые приходится постучать, равно сделала сколько-нибудь робких шагов в мглу. Чернота разом но обступила ее со всех сторон, ей итак страшно, равно симпатия выскочила отворотти-поворотти для набережную, идеже как-никак было крошечку света.

«Да да когда постучать, – подумала она, – да не сделаете ж который откроет?»

Сзади раздалось бурчание автомобильного мотора. Марея прижалась для ограждению набережной равно не без; опаской стала ожидать, что-нибудь появится изо дыма. Прошло сколько-нибудь секунд, да мимо нее медлительно проплыла длинная черная машина, «Чайка», украшенная разноцветными лентами, – сие был, во вкусе возлюбленная поняла, брачный экипаж. Машина была забита с интересом молчащими людьми; с ее окон торчало небольшую толику автоматных стволов, а бери крыше блестели двойка желтых кольца, покрупнее равно поменьше.

печальная проводила «Чайку» взглядом равным образом хлопнула себя ладошкой по мнению лбу. Ну конечно, поняла она. Да. Именно так. Два соединенных кольца, Жених, Гость, Спонсор. Алхимический повенчанье – правда, непонятно, ась? сие такое – алхимический, но, во случае чего, солиситор у нее хороший. отвергающая покачала головой равным образом улыбнулась. Как возлюбленная могла столько времени невыгодный испытывать самого простого, самого главного? И насчёт нежели симпатия общо думала?

Она огляделась, грубо сориентировалась в области сторонам света равно протянула обрезки сверху восход (каким-то образом было ясно, зачем Жених появится оттуда).

– Приди! – просяще прошептала возлюбленная равным образом моментально почувствовала некое новое присутствие, появившееся во мире.

Теперь осталось всего дождаться встречи. Она побежала вперед, со радостью чувствуя, во вкусе длина в кругу ней да Женихом сокращается, – он, в качестве кого симпатия сейчас знала, шел ей против согласно этой но самой набережной, но, на награда ото нее, невыгодный спешил, благодаря тому что в чем дело? поворачиваться поскорее было безграмотный во его характере.

Чудом перескочив путем нечаянно появившийся с дыма отверстый сточный люк, Маруня замедлила ход равно стала пылко обыскивать в соответствии с карманам. Ей во голову пришло, зачем у нее со с лица несть ни зеркальца, ни косметички. На момент ее охватило безнадёжность – симпатия инда стала вспоминать, малограмотный было ли нате пути который лужи, идеже дозволено было бы испытать свое отражение. Но уныние рассеялось круглым счетом но быстро, вроде появилось, – Мара вспомнила, почто может предстать на пороге Женихом такой, каковой пожелает.

Она некоторое момент размышляла. Пусть возлюбленный увидит ничуть молодую девушку, решила она, не без; двумя рыжими косичками, веснушчатым передом и… и… Нужна была какая-нибудь милая деталь, какая-нибудь наивная дефис – сережки? Бейсбольная кепка? Оставалось совершенно немного времени, равным образом на концевой минута горькая украсила себя ярко-розовыми наушниками, которые в качестве кого бы продолжали переливающий получи и распишись ее щеках румянец. После сего симпатия подняла шары равно стала стремлять вперед.

Впереди, во рваных лоскутах дыма, мелькнуло самую малость металлическое равным образом одновременно скрылось. Потом появилось хоть сколько-нибудь ближе да ещё раз скрылось изумительный мгле. Вдруг влечение ветра отогнал дымина на сторону, равным образом Маруля увидела высокую сверкающую фигуру, не торопясь идущую ей навстречу. Одновременно возлюбленная заметила – иначе говоря сие показалось ей, – который не без; каждым медленный этой фигуры почва малость содрогается. Металлический индивидуальность был неизмеримо больше ее ростом, равно его бесстрастно-красивое ряшка неграмотный выражало напрочь никаких чувств. Марии выходит страшно, да возлюбленная попятилась взад – симпатия помнила, что-нибудь около у нее вслед задом остался обнажённый люк, а далеко не могла отвлечь взгляда ото металлического торса, надвигавшегося нате нее, в качестве кого носопырка огромного ледокола бери льдину.

В оный момент, когда-когда симпатия поуже готова была закричать, из металлическим человеком произошла удивительная трансформация. Сначала возьми его сверкающих ляжках появились полосатые семейные трусы куда домашнего вида, впоследствии беляшка майка, дальше его интрузив приобрело обычный цветик загорелой человеческой кожи равным образом зараз а за ради сим облеклось во канареечные брюки, рубашку вместе с полосатым галстуком равным образом дивной прелести густо-красный двубортный пиджачишко не без; золотыми пуговицами. Только шелковица печальная успокоилась. Но пурпурно-малиновый лапсердак радовал ее лупилки абсолютно легко – симпатия скрылся подина возникшим свысока длинным серым плащом. На ногах Гостя появились черные туфли, а возьми лице – черные зеркальные очки. Волосы застыли на рыжеватом ежике, равным образом Марья не без; радостным замиранием сердца узнала на Женихе Арнольда Шварценеггера – верно это, как бы симпатия за единый вздох а поняла, да безвыгодный был в состоянии бытийствовать десятая спица другой.

Он стоял пред ней равно не говоря ни слова глядел бери нее квадратными черными стеклами; держи его губах играла медленно заметная улыбка. горькая увидела свое тень во его очках да поправила наушники.

– О дивчина Мария, – вполголоса сказал Шварценеггер.

Он говорил безо выражения, гулким, хотя приятным голосом.

– Нет, милый, – сказала Мария, загадочно улыбаясь равно поднимая сложенные шуршалки ко груди, – нетрудно Мария.

– Просто Мария, – повторил Шварценеггер.

– Да, – сказала Мария. – А твоя милость Арнольд?

– Sure, – сказал Шварценеггер.

Маруля открыла рот, дабы черт знает что сказать, однако беспричинно выяснилось, ась? заметить ей сполна нечего. Шварценеггер всё-таки круглым счетом но не проронив ни звука смотрел в нее равно улыбался. Мара потупилась равным образом покраснела, равно если на то пошло Шварценеггер ласковым, так необоримо сильным движением развернул ее да повел вблизи не без; собой. печальная подняла держи него ставни равно улыбнулась своей знаменитой глуповато-загадочной улыбкой. Шварценеггер положил ей руку сверху плечо. Мара хоть сколько-нибудь просела подо ее тяжестью, равным образом здесь но изо памяти выплыла неожиданная пастель – Ленин, треплющий тес бери субботнике. На картине по-над плечом Ленина был виден всего лишь кромка бревна, равным образом Марийка подумала, что, может быть, нате самом деле сие было далеко не бревно, а связи некоего могущественного существа, получай которое Ленин был в состоянии лишь только коситься вместе с беззащитной улыбкой, по образу в ту же минуту возлюбленная для Шварценеггера. В нижеуказанный пора Мара поняла, ась? думает что-то всецело неуместное, да вымела однако сие вон изо головы.

Шварценеггер повернул для ней лицо.

– У тебя очи, – однозвучно сказал он, – наравне вместе с полотна Айвазовского.

Маруля ото неожиданности вздрогнула. Таких слов симпатия отнюдь не ждала, равно Шварценеггер, видимо, понял сие сразу. А ниже стряслось черт знает что странное – или, может быть, безвыгодный случилось держи самом деле, а только лишь почудилось Марии: объединение темным очкам Шварценеггера внутри замелькали какие-то символически заметные красные буквы, по образу сие иногда получи и распишись бегущей строке, равно вдруг черт знает что шепотом заверещало во его голове, что дальше включился компьюторный хард-диск. отвергающая пугливо отшатнулась, же после этого а вспомнила, который Шварценеггер, круглым счетом а во вкусе равно она, – создание условное равно соткан с тысяч русских сознаний, думающих во эту одну секунду в рассуждении нем, а мысли в соответствии с его поводу у людей могли составлять самыми разными.

Шварценеггер поднял под лицом свободную руку равным образом пошевелил во воздухе пальцами, подыскивая подходящие слова.

– Нет, – сказал дьявол наконец, – у тебя невыгодный глаза, а жемчужины!

Маруля прильнула для нему равным образом легковерно посмотрела получи него внизу вверх. Шварценеггер втянул подбородок во шею, чисто с целью того с тем печальная безграмотный заглянула ему перед очки.

– Тут бессчетно дыма, – сказал он, – дьявол ты да я пойдем согласно этой набережной?

– Не знаю, – ответила Мария.

Шварценеггер развернулся равно повел ее уйди через решетки лично через дым. Через порядочно шагов Марии получается страшно, отчего сколько дымище стал таким плотным, аюшки? поди сделано отнюдь не было ничего, аж Шварценеггера, – подметить не грех было всего-навсего ту делянка его руки, которая обнимала ее плечо.

– Откуда столько дыма? – спросила Мария. – Ведь видать да никак не футляр ничего.

– Си-Эн-Эн, – ответил Шварценеггер.

– Что, они кое-что жгут?

– Нет, – сказал Шварценеггер. – Показывают.

Ага, поняла Мария, наверно, всегда те, кто именно думает для нее равным образом Шварценеггера, смотрят не долго думая Си-Эн-Эн, а Си-Эн-Эн показывает какой-то дым. Но как бы еще долго, однако.

– Ничего, – сказал скрытый Шварценеггер. – Скоро кончится.

Но смог коврижки отнюдь не кончался, а они уходили всегда следом равно засим с набережной. Марии против всякого чаяния пришло на голову, ась? взамен Шварценеггера недалеко вместе с ней поуже мало-мальски минут может следовать неизвестный противоположный – неужто хоть бы тот, кто именно обнимал Ленина возьми субботнике, – равно буква положение эдак ее напугала, ась? симпатия безотчетно поправила наушники да включила музыку. Музыка была странной да какой-то рубленой – ведь начинали слащаво подхватывать что касается любви гитары равным образом трубы, в таком случае глядишь раздавался медленный электронный вой, беда смахиваемый возьми волчий. Но всегда а сие было лучше, нежели слышать лишь далекие взрывы равно неясную мешанину человеческих голосов.

Вдруг с дыма непосредственно для Марию вылетела какая-то рисунок да усильно пихнула ее на грудь. Марийка вскрикнула равным образом увидела хуй собою человека во пятнистой одежде, из автоматом на руке. Человек поднял бельма в Марию, открыл было рот, а после этого Шварценеггер снял свою руку вместе с плеча Марии, взял человека вслед голову, легохонько крутанул ее в сторону равным образом отбросил обмякшее останки следовать границы видимости. Его лапка вернулась для плечо Марии, равно Мариша прижалась ко его литому торсу.

– Ах, мужчины, мужчины, – понизив голос проворковала она.

Дым стал понемногу рассеиваться. Мариша вдругорядь стала быть свидетелем рожа Шварценеггера, а попозже равным образом безвыездно его большое тело, спрятанное, что мемориал пред открытием, около светло-серым покрывалом плаща.

– Арнольд, – спросила она, – а куда-нибудь наша сестра идем?

– Разве твоя милость никак не знаешь? – сказал Шварценеггер.

Маруля покраснела равно потупилась.

«Что но сие за всем тем такое – алхимический брак? – подумала она. – И никак не довольно ли ми больно? В смысле – потом? Ведь поуже столько разок бывало».

Она подняла бери него лупилки да увидела сверху его щеках прославленные ямочки – Шварценеггер улыбался. горькая закрыла штифты и, безвыгодный веря своему счастью, пошла туда, куда как ее направляла рука, лежавшая получай ее плече.

Когда Шварценеггер остановился, симпатия открыла бельма равно увидела, который дыма окрест почти не невыгодный осталось. Они стояли возьми незнакомой улице, среди старых домов, облицованных гранитом. Улица была пустынной, всего только вдалеке, там, идеже вслед полосой дыма осталась набережная, малосодержательно суетились согбенные фигурки вместе с автоматами. Шварценеггер некогда самобытно мялся нате месте – Марии показалось, зачем его грызут сомнения непонятной природы, да возлюбленная пугливо подумала, в чем дело? сии сомнения могут задевать ее.

«Срочно нужно высказать что-нибудь романтическое, – подумала она. – А что, собственно, сказать? Да далеко не важно».

– Знаешь, Арнольд, – заговорила она, прижимаясь для его боку, – ми вдруг… Я невыгодный знаю, может быть, сие покажется тебе глупым… Но фактически автор этих строк могу взяться не без; тобой искренней?

– Конечно, – сказал Шварценеггер, поворачивая для ней черные стекла.

– Когда ваш покорный слуга неподалёку из тобой, ми приближенно позывает подняться в воздух ввысь! Мне кажется, что-нибудь арша капли близко!

Шварценеггер поднял голову равным образом посмотрел вверх.

Между полосами дыма фактически виднелось ярко-голубое поднебесье – запрещено было сказать, в чем дело? оно особенно близко, только равным образом далеким его перечислить как и было нельзя.

«Ах, – подумала Мария, – неужели что-нибудь автор только лишь несу».

Но выбирать было сделано поздно.

– А ты, Арнольд, – твоя милость хотел бы подскочить ввысь?

Шварценеггер одну секунду подумал.

– Хотел бы, – сказал он.

– А твоя милость возьмешь меня со собой? Ведь я… – Мара робко улыбнулась, – все же ваш покорнейший слуга такая земная.

Шварценеггер подумал единаче секунду.

– O.K., – сказал он. – Я возьму тебя ввысь.

Он осмотрелся по мнению сторонам, чисто пытаясь обнаружить округ какие-то всего лишь ему ведомые ориентиры, – и, видимо, сделал их, поелику почто категорично схватил Марию подо руку равно потащил ее вперед. горькая поразилась такому быстрому переходу с поэтической абстракции для действиям, однако разом но подумала, аюшки? вот поэтому и есть круглым счетом равным образом приходится вести себя истинный мужчина.

Шварценеггер поволок ее по длинного сталинского дома. Через мало-мальски шагов печальная приноровилась ко его быстрой поступи равным образом затрусила рядом, держась вслед за ответвление его плаща. Она чувствовала, что-нибудь игра стоит свеч ей свести к минимуму шаг, равным образом длань Шварценеггера изо галантно предоставленной ей точки опоры превратится на крепкий рычаг, кто беспощадно потащит ее за мостовой, равным образом сия положение неизвестно почему наполняла ее беспредельным счастьем, которое возникало на самом низу живота равным образом теплыми волнами растекалось по мнению телу.

Дойдя по конца здания, Шварценеггер повернул во похожую сверху триумфальную арку подворотню. Когда они оказались в дворе, Марии показалось, аюшки? они перенеслись во какой-то остальной город. Здесь стояла вничью неграмотный нарушаемая утренняя тишина; никакого дыма вкруг неграмотный было, равным образом несладко было инда поверить, аюшки? круглым счетом ничуть около мечутся озабоченные семя со автоматами.

Шварценеггер однозначно знал, несравнимо возлюбленный ведет Марию. Они обогнули маленькую детскую площадку со качелями да нырнули на путаница узких проходов в среде ржавыми гаражами. горькая со сладким ужасом подумала, что-то где-нибудь здесь, души равно капелька неловко, да произойдет алхимический брак, – в качестве кого сразу ход вывел на ерунда пространство, со всех сторон окруженное жестяными стенами разного цвета да высоты.

Впрочем, промежуток было безвыгодный ничуть пустым. Под ногами, в духе да положено, валялись бутылки, до сей времени была двое старых покрышек, мятая янус с «Лады» да большое часть разного квазимеханического мусора, что издревле скапливается рядышком гаражей.

Кроме того, был пока что самолет.

Он занимал с лица почти что совершенно свободное место, так печальная увидела его на последнюю черед – наверно, потому, ась? ее ядро изрядно секунд отфильтровывал поступающие с зыркалки сигналы на правах заведомую галлюцинацию. Марии из чего явствует страшно.

«Откуда тогда приходить самолету? – подумала она. – Хотя, не без; другой породы стороны, чей на этом месте предпринимать Шварценеггеру? Но всё-таки равно, сие архи странно».

– Что это? – спросила она.

– Истребитель вертикального взлета равно насаждения «Харриер», – сказал Шварценеггер, – пример «А-4».

Марея увидела получи его щеках прославленные ямочки – Шварценеггер улыбался. Она чуточку нахмурила домашние пушистые брови, равно страсть на ее душе сменился ревностью ко этому огромному насекомому изо стекла да металла, кто приметно занимал на дух Шварценеггера невыгодный не столь места, нежели возлюбленная сама.

Шварценеггер уходи для самолету. Поглощенная своими мыслями Мара безграмотный приёмом стронулась от места, равно ее дернуло вперед, вроде лже- Шварценеггер был трактором, а возлюбленная – наскоком прицепленным сельскохозяйственным агрегатом.

– Но тогда тогда только одно место, – сказала она, увидев лещадь стеклянным колпаком кабины спинку сиденья.

– Это безграмотный страшно, – сказал Шварценеггер, подхватил ее да одним легким движением посадил получи крыло.

Маруня подтянула шлепанцы да встала для косую дюралевую плоскость. Подул ветер, ее одежды затрепетали, равным образом возлюбленная подумала, зачем ей во всякое время удавались романтические роли.

– А ты? – спросила она.

Но Шварценеггер ранее был во кабине – залез симпатия что за притча! аллегро равным образом ловко, равным образом Мара подумала, что-нибудь сие во сколько бы в таком случае ни стало сборка либо — либо комбинированные съемки. Высунув голову с кабины, возлюбленный улыбнулся равно показал ей бугель изо соединенных большого равным образом указательного пальцев; Маруня подумала, сколько может вычислять сие бугель обручальным.

– Садись в фюзеляж, – сказал Шварценеггер, – там, идеже кончаются крылья. Не бойся. Представь себе, что такое? сие карусель. Представь, аюшки? твоя милость сидишь сверху лошадке.

– Ты что, собираешься…

Шварценеггер кивнул.

Его черные телескопы смотрели Марии торчмя на душу, равно возлюбленная поняла, в чем дело? сейчас, не ась? иное сейчас, решается ее судьба. Это, несомненно, был экзамен. Женщина, достойная того, чтоб взяться вблизи со Шварценеггером, безвыгодный могла быть трусливым равным образом пошлым существом, годным всего только интересах вялых многосерийных интриг получай сексуально-бытовой почве. Она должна была состоять способна натыкаться передом ко лицу смертельную положение равно безграмотный откалывать своих чувств ничем, опричь улыбки. Мариша попробовала оскалиться равным образом почувствовала, что такое? усмешка из что такое? допускается заключить каплю вялой.

– Отличная мысль, – сказала она. – А пишущий эти строки отнюдь не замерзну?

– Мы ненадолго, – сказал Шварценеггер. – Садись.

Марийка пожала плечами, рассудительно шагнула для фюзеляжу, некоторый рыбьим позвоночником выпирал надо плоскостью крыльев, равно чисто присела возьми него.

– No, – сказал Шварценеггер. – Амазонкой твоя милость будешь оседать тогда, нет-нет да и пишущий сии строки поедем для мое скотоводческая ферма на Калифорнии. А в ту же минуту сядь нормально. Сдует.

Маруля не уходи колебалась.

– Отвернись, – сказала она.

Шварценеггер улыбнулся левым домиком рта равным образом отвернулся. горькая перекинула ногу от дюралюминиевый кряж равным образом оседлала фюзеляж. Металл перед ней был холодным да незначительно влажным ото росы; возлюбленная привстала, с тем поддернуть подо себя куртку, равным образом ей снег для голову померещилось, в чем дело? самые нежные части ее тела распластались возьми угловатых бедрах лежащего в спине металлического человека – отнюдь не в таком случае поваленного ветром перемен Дзержинского, никак не ведь какого-то адского робота. Она вздрогнула, да буква короткая видение махом а кончилась. На смену пришло ощущение, что такое? возлюбленная сидит в вынутой с холодильника сковородке. Происходящее нравилось ей целое не столь равным образом меньше.

– Арнольд, – позвала она, – а твоя милость уверен, аюшки? нам требуется сие делать?

Эти фразы симпатия приберегала про отнюдь других обстоятельств, так не откладывая они самочки сорвались из языка. Шварценеггер серия секунд думал.

– Ты а хотела ввысь, – сказал он. – Но буде тебе страшно…

– Нет, – переборов себя, сказала Мария, – ми ни лекарство никак не страшно. Просто мы создаю тебе столько хлопот.

– Никаких хлопот, – сказал Шварценеггер. – Сейчас достаточно весть шумно, эдак что-нибудь надень домашние наушники. Кстати, а что-нибудь твоя милость слушаешь?

– «Джихад Кримсон», – сказала Мария, поправляя держи ушах маленькие розовые подушечки.

Лицо Шварценеггера окаменело. Если бы никак не ветер, шевеливший его осветленные перекисью водорода волосы, Маруня решила бы, что-нибудь бог знает кто с съемочной группы заменил настоящего Шварценеггера манекеном.

– Что случилось? – робко спросила она.

Шварценеггер некоторое срок отнюдь не шевелился. На стеклах его очков задрожали странные красные блики – Марея подумала, что-нибудь сие отражаются увядшие листья поднимающихся вслед за гаражами кленов.

– Арни, – позвала она.

У Шварценеггера малость присест дернулся раствор рта, а после ко нему, видимо, вернулась даровитость двигаться. Он повертел головой – далось ему сие от усилием, что на подшипник, получай котором симпатия вращалась, попал песок.

– Кримсон Джихад? – переспросил он.

– «Джихад Кримсон», – ответила Мария. – Нусрат Фатех возвышенный Хан вместе с Робертом Фриппом. А что?

– Так, – сказал Шварценеггер, – пустяки.

Его глава исчезла на кабине. Внизу, в среднем около металлическим брюхом самолета, раздалось электрическое жужжание, которое ради небольшую толику секунд переросло во дьявольский по части силе рев, – Марии показалось, сколько симпатия чувствует, в духе поролоновые подушечки вдавливаются ей на уши. Затем ее ровно качнуло, равным образом гаражи поплыли ниц равно назад.

Покачиваясь изо стороны на сторону, на правах лодка, «Харриер» поднимался на попа на-гора – печальная аж отнюдь не знала, аюшки? самолеты могут что-то около летать. Она подумала, в чем дело? неравно свернуть глаза, хорош далеко не где-то страшно, однако любопытство оказалось более страха, да слабее нежели чрез один момент возлюбленная паки их открыла.

Первым, почто возлюбленная увидела, открыв глаза, было наезжающее неуклонно нате нее расстояние – оно было столь близко, что-нибудь Марья четко увидела получай экране работавшего во комнате телевизора танк, некоторый поворачивал пушку на ее сторону. Танк сверху экране выстрелил, равно на ту но одну секунду воздушное судно изо всех сил наклонился равным образом поплыл отчаливайте ото стены. Чуть далеко не съехавшая держи пристройка отвергающая завизжала через страха, а аэробус ахнуть отнюдь не успеешь выровнялся.

– Держись вслед за антенну! – крикнул Шварценеггер, высовываясь изо кабины равным образом махая рукой.

Маруня опустила глаза. Прямо прежде ней с фюзеляжа торчал длинный пронзительный существо со круглым утолщением для конце – было непонятно, во вкусе возлюбленная малограмотный заметила его раньше. Он походил бери короткое равно узкое вертикальное пристройка равно моментально вызвал у Марии нескромные ассоциации, хоть его размер был намного больше, нежели встречается на реальной жизни. От одного взгляда нате настоящий сверхмощный ледорез испуг на ее душе сменился радостным воодушевлением, которого ей эдак отнюдь не хватало со всеми этими утомленными Мигелями, немытыми Ленями да пьяненькими Иванами.

Тут по сию пору было совершенно иначе: круглое тофус в конце антенны было покрыто маленькими дырочками, что-нибудь чуть напоминало душевой катабалка да разом заставляло вздумалось в рассуждении неземных формах жизни равно любви. Мариша показала в него пальцем да вопрошающе поглядела нате Шварценеггера. Тот кивнул, мешковато улыбнулся, равным образом для его зубах засверкало солнце.

Маруня подумала, сколько то, что-нибудь происходит со ней сейчас, – реализация ее детской мечты. В каком-то фильме возлюбленная долго просиживала надо сказками, разглядывая рисунки да воображая себя летящей на небе получи и распишись спине дракона alias огромной птицы, – равным образом сегодня сие фактически вместе с ней происходило. Может быть, невыгодный отнюдь это, но, подумала она, кладя ладошка получай несгибаемый заусенец антенны, мечты денно и нощно сбываются иначе, нежели автор ожидаем.

Самолет немножечко накренился, равным образом Маруля заметила, сколько сие содеялось на явной рука вместе с тем, что-нибудь возлюбленная прикоснулась для антенне. Причем перемещение самолета показалось ей каким-то чудо как одушевленным – будто бы тарелка была самой чувствительной его частью. отвергающая провела в области стальному стержню рукой да сжала его верхнюю порцион на кулаке. «Харриер» судорожно качнул крыльями равно поднялся пока что нате до некоторой степени метров. Мариша подумала, который стратоплан ведет себя отнюдь как бы швартованный для кровати мужчина, какой безграмотный может закончить ее на объятия равным образом во состоянии всего дергаться во всем веточка – соотношение усиливалось тем, что-нибудь возлюбленная сидела в качестве кого раз в год по обещанию следовать крыльями, которые походили получи раскинутые во стороны лапти – несусветно мускулистые, хотя неспособные пошевелиться.

Это было занятно, да за всем тем чрезвычайно капризно – Маруня предпочла бы, чтоб заместо этой огромной крепкий перо на пустом пространстве посредь гаражами нашлась самая обычная раскладушка. Но со Шварценеггером, подумала она, равно никак не могло состоять иначе. Она поглядела получи и распишись кабину – во ней бедно зачем было видно, отчего зачем в стекле отражалось солнце. Кажется, дьявол сидел на своем кресле да символически водил головой с стороны во сторону во ритм движениям ее руки.

«А видишь у сего робота на кино, – подумала Мария, кладя в антенну вторую руку, – тот или другой был сделан изо металла равным образом был в состоянии вроде желать сменять свою форму, экий у него, интересно, был? Наверно, кой угодно?»

Самолет, в среде тем, поднимался до сей времени выше. Крыши домов остались километров внизу, да прежде Марией открылась величественная циклорама Москвы.

Повсюду блестели купола церквей, да место с подачи сего казался огромной косухой, обильно усыпанной бессмысленными заклепками. Дыма по-над Москвой было неизмеримо меньше, нежели Марии казалось, при случае возлюбленная шла сообразно набережной. Кое-где симпатия фактически поднимался по-над домами, только далеко не денно и нощно было понятно, что-нибудь сие – пожар, выбросы заводских труб иначе легко низкие облака.

Несмотря в полное неприглядность каждой изо составных частей, всесторонний лицо города был слишком красив, же происхождение этой прелести был непонятен. С Россией всякий раз так, подумала Мария, водя руками объединение холодной стали, – любуешься равно плачешь, а присмотришься для тому, нежели любуешься, эдак да стошнить может.

Вдруг борт дернулся подина ней, да возлюбленная почувствовала, что-нибудь верхняя пакет стержня когда-то удивления достойно болтается во ее ладони. Она отдернула руки, да разом а металлорудный набалдашник не без; дырочками отвалился ото антенны, ударился насчёт брюхо равно полетел вниз, а через прежний мощь загробная осталась короткая трубка от резьбой получи конце, с которой торчали неуд перекрученных оборванных провода, пьяный равным образом красный.

Марья перевела соображение получи и распишись кабину. За стеклом был виден недвижный светловолосый потылица Шварценеггера. Сначала Маруня подумала, аюшки? возлюбленный ни плошки далеко не заметил. Потом ей пришло на голову, что-нибудь возлюбленный во обмороке. Она остолбенело поглядела по части сторонам, заметила, ась? носище самолета неторопливо да один раз нерешительно поворачивается, да ее грубая оценка мигом переросла на уверенность. Почти отнюдь не соображая, что-нибудь симпатия делает, возлюбленная перевалилась со фюзеляжа держи плоскую площадку в обществе крыльями (при этом часть антенны порвал ей куртку) равным образом поползла ко кабине.

Фонарь был открыт. Лежа бери крыле, печальная приподнялась да закричала:

– Арни! Арни!

Но ответа далеко не было. Она строжась встала получи и распишись карачки да увидела его затылочек вместе с дрожащей получи и распишись ветру прядью.

– Арни! – уже крат позвала она.

Шварценеггер повернул ко ней голову.

– Слава Богу! – вырвалось у Марии.

Шварценеггер снял очки.

Его антиимпериалистический зеницы был чуток сощурен равным образом выражал адски ясную равно зараз гораздо сложную гамму чувств, промежду которых были смешанные во строгой пропорции жизнелюбие, сила, здоровая наклонность ко детям, моральная подпора американского автомобилестроения во его нелегкой схватке из Японией, слава прав сексуальных меньшинств, легкая издевка в соответствии с поводу феминизма равно спокойное проникновение того, зачем тоталитарное государство равным образом иудео-христианские сокровище во конце концов всенепременно победят постоянно раздражительно на этом мире.

Но его реакционный око был совершенно иным. Это инда по-китайски было дать название глазом. Из развороченной глазницы вместе с засохшими потеками гости получи и распишись Марию смотрела похожая получи большое лейкома круглая стеклянная стекло на сложном металлическом держателе, ко которому из-под кожи шли тонкие провода. Из самого центра этой линзы бил гнюс ослепительного красного света – Маруня заметила это, эпизодически малость попал ей на глаза.

Шварценеггер улыбнулся. При этом изнаночная порцион его лица выразила то, что-нибудь да подобает значить лицу Арнольда Шварценеггера присутствие улыбке – в некоторой степени неуловимо-лукавое равно наравне бы мальчишеское, такое, что такое? за единый вздох становилось понятно: шиш плохого данный куверта отродясь никак не сделает, а разве равно убьет нескольких мудаков, так лишь задним числом того, в качестве кого кессон порядком в один из дней равным образом около разными углами продуманно зафиксирует их беспредельную низость. Но усмешка затронула всего-навсего левую дробь его лица, изнаночная но осталась всецело неизменной – холодной, внимательной равно страшной.

– Арнольд, – потерянно сказала Мария, поднимаясь бери ноги, – Арнольд, на какого хрена ты? Перестань!

Но Шварценеггер безграмотный ответил. А во соседний миг триплан отчетливо накренился, равным образом Маруня покатилась наземь сообразно его крылу. По дороге возлюбленная мало-мальски присест ударилась с лица в рассуждении какие-то выступы, а затем из-под нее исчезла всякая опора. Она решила, сколько падает к устью равно зажмурила глаза, с тем никак не понимать летящих в нее деревьев равно крыш. Но как рукой сняло мало-мальски секунд, равно околесица малограмотный случилось. Мариша заметила, что такое? движок все еще ревет положительно рядом, да приоткрыла глаза.

Оказалось, почто возлюбленная висит около крылом – убор ее куртки зацепился из-за какой-то оперенный выступ, во котором возлюбленная от трудом узнала ракету. Ракета своей расширяющейся руководящий в некоторой мере маленечко напоминала антенну, не без; которой возлюбленная имела деяние мало-мальски минут назад, – увидев это, симпатия решила, что-то Шварценеггер простой продолжает приманка любовные игры. Но сие было сейчас больно – у нее держи лице жив не буду было до некоторой степени синяков, а с разбитых губ во зев сочилась кровь.

– Арнольд, – закричала она, отмахивая руками, в надежде скрутиться на вывеску ко кабине, – прекрати! Я приближенно малограмотный хочу! Слышишь? Я эдак никак не хочу!

Наконец ей посчастливилось испытать кабину равным образом улыбающееся рыло Шварценеггера.

– Я далеко не хочу так, слышишь? Так, что твоя милость хочешь, ми больно!

– No? – переспросил он.

– Нет! Нет!

– O.K., – сказал Шварценеггер. – You are fired[3].

В ниженазванный мгновение его лик рванулось назад, равным образом невообразимая дух понесла Марию убирайтесь через самолета, каковой из-за ряд секунд превратился во крохотную серебряную птицу, соединенную от ней длинным шлейфом дыма. печальная повернула харя заранее равным образом увидела наталкивающийся для нее кабестан Останкинской телебашни. Утолщение в ее средней части бегло росло на размерах, равным образом вслед за момент перед удара горькая однозначно увидела каких-то людей во белых рубашках равным образом галстуках, сидящих ради столом равно изумленно глядящих бери нее чрез толстое стекло.

Зазвенел разбившийся стакан, спустя время в некоторой степени тяжелое упало получи и распишись пол, равно стал слышен шумный плач.

– Осторожнее, осторожнее, – сказал железный Тимурович. – Вот так, да.

Поняв, аюшки? продолжения далеко не будет, пишущий эти строки открыл глаза. Я поуже был в состоянии едва видать – то, сколько находилось вблизи меня, было следовательно различимо, да больше удаленные предметы расплывались, а развратница устремленность была такой, точно бы мы находился в середке большого елочного шара, получи стенках которого был намалеван окружающий мир. Прямо потребно мной двумя утесами возвышались Мура Тимурович да полковник Смирнов.

– Да, – сказал кто-либо на углу. – Вот этак да познакомились Аря Шварценеггер равным образом прямо-таки Мария.

– Я бы обратил внимание, – прокашлявшись, сказал Тимуру Тимуровичу полковник Смирнов, – нате определенно исчисленный фаллообразный тип того, который пациенту непрерывно мерещится хуй. Заметили? То антенна, в таком случае ракета, ведь Останкинская башня.

– Вы, военные, через силу прямолинейны, – отозвался Мура Тимурович. – Не однако приблизительно просто. Как говорится, умом Россию невыгодный осознать – хотя да ко сексуальному неврозу равно как далеко не свести. Так сколько малограмотный будем спешить. Важно то, ась? быть катарсический эффект, хоть бы равно на ослабленной форме.

– Да, – согласился полковник, – пусть даже стулья сломался.

– Именно, – сказал Тима Тимурович. – Когда заблокированный неестественный рукопись таким образом получи и распишись геликоид сознания, некто преодолевает сильное сопротивление, отчего нередко бывают видения катастроф, всяких столкновений – вишь в качестве кого сейчас. Самый неизбежный симптом того, почто да мы не без; тобой движемся на верном направлении.

– А может, сие с контузии? – сказал полковник.

– От какой-никакой контузии?

– А ваш покорный слуга вы ужели далеко не говорил, на нежели дело? Понимаете ли, нет-нет да и по части Белому дому стреляли, изрядно снарядов пролетело насквозь, чрез окна. Так вот, единодержавно попал непосредственно на квартиру, идеже на сие время…

Полковник склонился ко Тимуру Тимуровичу равным образом в некоторой степени зашептал ему держи ухо.

– Ну да понятно, – долетали накануне меня отдельные слова, – весь вдребезги… Сначала вообще не без; трупами засекретили, а позже смотрим – шевелится… Потрясение, конечно, сильнейшее.

– Так который ж вам молчали столько времени, батенька? Это во всяком случае всю картину меняет, – осуждающе сказал Тимурка Тимурович. – А мы туточки бьюсь, бьюсь…

Он наклонился желательно мной, двумя толстыми пальцами оттянул ми веко равным образом заглянул на глаз.

– А ваша милость как?

– Даже малограмотный знаю, – ответил я. – Это, конечно, малограмотный самое интересное призрак во моей жизни. Но я… Как бы сие сказать… Я нахожу занятной ту сновидческую легкость, вместе с которой получи и распишись порядочно минут получил прописку во реальности данный бред.

– Видали? – повернулся Мура Тимурович ко полковнику Смирнову.

Тот не проронив ни звука кивнул.

– Я, отчий мой, интересовался никак не вашим мнением, а вашим самочувствием, – сказал Тимурка Тимурович.

– Я чувствую себя хорошо, мерси вас, – ответил я. – Вот всего тянет спать.

Это было чистой правдой.

– Так поспите.

Он повернулся ко ми спиной.

– Завтра утром, – сказал возлюбленный невидимой нянечке, – пожалуйста, сделайте Петру цифра кубика таурепама лично пизда водными процедурами.

– Радио не запрещается включить? – спросил медленный глас изо угла.

железный Тимурович щелкнул какой-то кнопкой нате стене, взял военного около руку равным образом повел для выходу. Я закрыл иллюминаторы равным образом понял, в чем дело? растворить их ещё раз буду сейчас безвыгодный во силах.

– Мне что порою, в чем дело? солдаты, – запел элегичный мужичий голос, – со кровавых отнюдь не пришедшие полей отнюдь не во землю нашу полегли когда-то, а превратились во белых журавлей…

Как токмо изо репродуктора вылетело последнее слово, во палате раздался крик какой-то суматохи.

– Держите Сердюка! – закричал бас по-над самым моим ухом. – Кто сие насчет журавлей завел? Забыли, что-то ли?

– Ты но самовластно заключить попросил, – ответил прочий голос. – Сейчас переключим.

Раздался до этот поры единовластно щелчок.

– Прошло ли время, – спросил из потолка ласкательный голос, – когда-когда российская поп-музыка была синонимом почему-то провинциального? Судите сами. «Воспаление придатков» – редкая в целях России значит женская группа. Полный собрание их сценического оборудования весит столько же, как долго бак «Т-90». Кроме того, во их составе одни лесбиянки, двум изо которых инфицированы английским стрептококком. Несмотря нате сии ультрасовременные черты, «Воспаление придатков» играет во основном классическую музыку – правда, на своей интерпретации. Сейчас вам услышите, который девчата сделали изо мелодии австрийского композитора Моцарта, которого многие наши публика знают по части фильму Формана равно одноименному австрийскому ликеру, оптовыми поставками которого занимается свой филантроп лэйбл «Третий глаз».

Заиграла дикая музыка, похожая бери подвывание метели на тюремной трубе. Слава Богу, моя персона был поуже на забытьи. Сначала меня одолевали тяжелые мысли по отношению происходящем, а попозже привиделся минутный как нехорошо относительно американца во черных очках, кто на правах бы продолжал историю, рассказанную этой несчастной.

Американец посадил частный воздушное судно умереть и отнюдь не встать дворе, облил откуда-то взявшимся керосином равным образом поджег. В пыл полетели мягкий пиджак, черные иллюминаторы равным образом канареечные брюки, а своевольно штатник остался во крохотных плавках. Поигрывая прекрасно развитыми мышцами, некто до второго пришествия искал самую малость на кустах, хотя где-то равным образом далеко не нашел. Затем на моем сне был провал, а эпизодически ваш покорный слуга увидел его опять, дьявол ранее был, мороз по спине продирает сказать, беременным – видимо, случай из Марией никак не прошла ради него даром. К этому моменту симпатия успел перейти на пугающую металлическую фигуру со условным лицом, равно для его вздувшемся животе бешено сверкало солнце.

0

Доносившаяся прежде меня кантус фирмус на первых порах на правах бы поднималась к верховью сообразно лестнице, а потом, позже короткого топтания нате месте, шибко кидалась во грубый невезение – равным образом тут заметны становились короткие мгновения тишины в ряду звуками. Но грабки пианиста ловили мелодию, ещё ставили в ступени, равно безвыездно повторялось, только лишь ненадолго ниже. Место, идеже сие происходило, архи напоминало лестницу на флэту закидон восемь до Тверскому бульвару, исключительно в сне сия трап уходила наверх равно вниз, в какой мере хватало глаз, и, видимо, была бесконечной. Я понял вдруг, в чем дело? у все в равной степени какой мелодии принимать родной аккуратный смысл. Эта, на частности, демонстрировала метафизическую неисполнимость самоубийства – неграмотный его греховность, а не что-нибудь иное невозможность. И до данный поры ми представилось, что такое? всё-таки ты да я – общем просто-напросто звуки, летящие изо подина пальцев неведомого пианиста, без затей короткие терции, плавные сексты да диссонирующие септимы на грандиозной симфонии, которую никому изо нас невыгодный имеется зачуять целиком. Эта раздумье вызвала нет слов ми глубокую печаль, да вместе с этой печалью на душа автор равно вынырнул с свинцовых туч сна.

Несколько секунд моя персона пытался сообразить, идеже я, собственно, нахожусь равно который происходит во часть странном мире, несравнимо меня смотри сейчас двадцать цифра парение каждое утро швыряет неведомая сила. На ми была брюхатая косуха изо черной кожи, галифе равно сапоги. Что-то хоть головой об стену бейся впивалось ми на бедро. Я повернулся сверху бок, нащупал подина ногой деревянную коробку не без; маузером да огляделся. Надо мной был мягкий киворий из удивительной прелести желтыми кистями. Небо после окном было безоблачно-синим, равным образом далекие крыши нетвердо краснели около холодными лучами зимнего солнца. Прямо наперекор мои окна для второй стороне бульвара был виден окованный жестью купол, неизвестно почему напомнивший ми черево огромной металлической роженицы.

Я беспричинно понял, который стеб ми безграмотный снилась – возлюбленная как на блюдце доносилась по вине стены. Я стал соображать, что ваш покорнейший слуга после этого оказался, равно глядишь меня точно бы ударило электричеством – во одну подождите моя персона припомнил вчерашнее да понял, почто нахожусь в квартире поле Эрнена. Я вскочил не без; кровати, метнулся ко двери да замер.

За стеной, во праздник комнате, идеже остался задний план Эрнен, один человек играл сверху рояле, вдобавок ту самую фугу фа настроение Моцарта, тему изо которой кокаин равно унылость заставили меня воспроизвести минувшее вечером. У меня на прямом смысле потемнело на глазах – ми представился кадавр, равнодушно льющийся за клавишам пальцами, высунутыми из-под наброшенного возьми него пальто; автор понял, который несовременный как нехорошо до текущий поры неграмотный кончился. Охватившее меня ошеломление нелегко передать. Я оглядел комнату равно увидел получи стене большое деревянное круцификс со изящной серебряной фигуркой Христа, близ взгляде в которую у меня мелькнуло странное чувство, похожее держи deja vu, – кажется моя персона сделано видел сие металлическое цилиндр на каком-то недавнем сне. Сняв распятие, аз многогрешный достал с кобуры маузер равно нате цыпочках вышел во коридор. Двигало мной ориентировочно такое соображение: когда полоз допускать, который покойник может представлять бери рояле, в таком случае дозволительно счесть равно то, что-то симпатия боится креста.

Дверь во комнату, идеже играл рояль, была приоткрыта. Стараясь шагать в духе дозволительно тише, мы подошел ко ней да заглянул внутрь. Отсюда был виден только лишь бок рояля. Несколько крат по-деловому вдохнув, пишущий эти строки толчком цирлы распахнул дверка равно шагнул на комнату, сдавливая одной рукой гнетущий крест, а противоположный – готовое ко стрельбе оружие. Первым, что-нибудь пишущий эти строки увидел, были краги среда Эрнена, торчащие с угла; спирт умиротворенно покоился по-под своим серым английским саваном.

Я повернулся ко роялю.

За ним сидел засранец во черной гимнастерке, которого автор видел вчерашний день на ресторане. На облик ему было планирование пятьдесят; у него были загнутые к верховью густые усы равным образом легкая иней получи и распишись висках. Казалось, дьявол инда безвыгодный заметил мои появления – его зеницы были закрыты, что вполне симпатия ушел во музыку. Играл симпатия равно да превосходно. На крышке рояля автор увидел папаху тончайшего буква вместе с муаровой красной лентой да необычной комплекция шашку на великолепных ножнах.

– Доброе утро, – сказал я, опуская маузер.

Человек следовать роялем поднял вежды да окинул меня внимательным взглядом. Его зенки были черными равно пронизывающими, равным образом ми стоило некоторого активность пережить их едва физическое давление. Заметив пересечение на моей руке, некто на честном слове примечательно улыбнулся.

– Доброе утро, – сказал он, продолжая играть. – Отрадно видеть, который из самого утра ваш брат думаете по отношению душе.

– Что вам после этого делаете? – спросил я, рассудительно укладывая круцификс сверху крышку рояля возле со его шашкой.

– Я пытаюсь, – сказал он, – сыгрануть одну кончено трудную пьесу. Но, для сожалению, симпатия написана интересах четырех рук, да безотлагательно приближается пассаж, со которым ми невыгодный узнать одному. Не будете ли ваша милость таково любезны помочь мне? Кажется, вас знакома каста вещь.

Словно на каком-то трансе, пишущий эти строки сунул маузер во кобуру, встал около и, улучив момент, опустил щупальцы держи клавиши. Мой контрапункт насилу поспевал ради темой, равно моя персона небольшую толику единожды ошибся; дальше моего воззрение в который раз упал получи раскинутые уходим поле Эрнена, равным образом до самого меня дошел цельный ерунда происходящего. Я отшатнулся во сторону да уставился сверху своего гостя. Он перестал представлять равным образом некоторое сезон сидел словно вкопанный – казалось, уйдя пушкой отнюдь не разбудишь во близкие мысли. Потом спирт улыбнулся, протянул руку да взял из крышки распятие.

– Бесподобно, – сказал он. – Я в жизнь не отнюдь не понимал, зафигом Богу было заявляться людям на безобразном человеческом теле. По-моему, несравненно паче подходящей формой была бы совершенная напев – такая, которую дозволено было бы вслушиваться равно развесить уши без участия конца.

– Кто ваш брат такой? – спросил я.

– Моя дом Чапаев, – ответил незнакомец.

– Она ничто ми безграмотный говорит, – сказал я.

– Вот вот поэтому и есть потому ваш покорный слуга ей да пользуюсь, – сказал он. – А зовут меня царь Иванович. Полагаю, ась? сие вас как и шиш неграмотный скажет.

Он встал со стула да потянулся; подле этом суставы его тела далеко громовый треск. Я почувствовал вразумительный зловоние дорогого английского одеколона.

– Вчера, – сказал он, сосредоточенно глядючи получи меня, – ваша милость забыли во «Музыкальной табакерке» личный саквояж. Вот он.

Я посмотрел получи секс равным образом увидел возвышающийся около ножки рояля агатовый саквояж среда Эрнена.

– Благодарю вас, – сказал я. – Но как бы ваш брат вошли во квартиру?

– Я пытался звонить, – сказал он, – хотя звонок, видимо, никак не работает. А ключи торчали изо двери. Я увидел, что-нибудь ваш брат спите, равным образом решил подождать.

– Понятно, – сказал я.

На самом деле сносно не иначе ми далеко не было. Как симпатия узнал, идеже я? К кому возлюбленный не вдаваясь в подробности пришел – ко ми иначе для дворянин Эрнену? Кто возлюбленный равно что дьявол хочет? И с каких щей – то-то и есть сие мучило меня невозможно – вследствие чего возлюбленный играл эту проклятую фугу? Подозревает ли возлюбленный что-нибудь? (Кстати сказать, изловленный макинтош дохлятина на углу смущал меня в меньшей степени лишь – сие был полностью привычный с целью чекистских квартир цель обстановки.)

Чапаев ровно прочел мои мысли.

– Как вас очевидно, догадываетесь, – сказал он, – пишущий эти строки для вы далеко не всего лишь согласно поводу вашего саквояжа. Сегодня автор отбываю сверху ориентальный фронт, идеже командую дивизией. Мне нужен комиссар. Прошлый… Ну, скажем, никак не оправдал возлагавшихся сверху него надежд. Вчера пишущий эти строки видел вашу агитацию, равно ваш брат произвели возьми меня недурное впечатление. Кстати, Бабаясин равно как беда доволен. Я хотел бы, с целью политическую работу вот вверенных ми частях проводили вы.

С этими словами дьявол расстегнул приёмник гимнастерки да протянул ми копненный взяв фошка раза вайя бумаги. Я развернул его равно прочел:

«Тов. Фанерному. Согласно приказа тов. Дзержинского ваша милость срочно переводитесь на постановление командира Азиатской Конной Дивизии тов. Чапаева из целью заострения политической работы. Бабаясин».

Снизу стояла еще знакомая ми расплывающаяся фиолетовая печать. Что а сие следовать Бабаясин такой, тревожно подумал моя особа да поднял глаза.

– Так наравне вам за всем тем зовут? – прищурясь, спросил Чапаев. – Гришук alias Петр?

– Петр, – облизнув пересохшие губы, сказал я. – Гришук – сие моего белоголовый писательский псевдоним. Знаете, по сию пору промежуток времени возникает путаница. Некоторые за старой памяти считается Григорий, иные – Петр…

Кивнув, дьявол взял вместе с рояля шашку равным образом папаху.

– Так вот, Петр, – сказал он, – возможно, сие покажется вы безвыгодный весь удобным, однако выше- колонна отбывает сегодня. Ничего безвыгодный поделаешь. Война. У вы лакомиться на Москве какие-нибудь незавершенные дела?

– Нет, – сказал я.

– В таком случае ваш покорнейший слуга предлагаю вы уехать со мной незамедлительно. Сейчас ми должно присутствовать для погрузке полок ивановских ткачей, равно моя персона хотел бы, в надежде ваша сестра присутствовали. Не исключено, аюшки? вас придется выступить. У вы бесчисленно вещей?

– Только это, – сказал я, кивая держи саквояж.

– Отлично. Я теперь но распоряжусь доставить вы получи пансион подле штабном вагоне.

Он направился ко дверям.

Я поднял саквояж равным образом вышел во проход вдогонку после ним. В моей голове была совершеннейшая хаос равно хаос. Человек, шагавший впереди до коридору, пугал меня. Я невыгодный был способным понять, кто такой он, – по мнению манерам симпатия не в экой мере сумме напоминал красного командира, однако тем малограмотный в меньшей степени неприкрыто был одним с них; для тому а подписание равно качество сверху сегодняшнем приказе были такими же, равно как да получи и распишись вчерашнем. Выходило, почто у него будет влияния, ради ради одно утро вырвать нужного ему решения да через кровавого Дзержинского, да через сего темного Бабаясина.

В прихожей Чапаев остановился равным образом снял из вешалки длинную голубую милиционер не без; тремя полосами переливающегося алого муара напротив груди. Шинели вместе с таким украшением были последней красногвардейской модой – правда, заурядно сии нагрудные полосы-застежки делали с обычного красного сукна. Надев шинелька да папаху, Чапаев перепоясался ремнем, возьми котором висела ящик из маузером, прицепил шашку равным образом повернулся ко мне. Я заметил сверху его грудь регалии странного вида – серебряную звезду от шариками нате концах лучей. Никаких изображений иначе говоря слов в ордене малограмотный было. Чапаев заметил моего взгляд.

– Украшали себя для Новому Году? – спросил я.

Чапаев ласково засмеялся.

– Нет, – сказал он. – Это Орден Октябрьской Звезды.

– Никогда никак не слышал.

– Повезет, самочки таковой заслужите, – сказал он. – Готовы?

– Товарищ Чапаев, – заговорил я, решив применить неофициальным тоном нашей беседы, – у меня для вы единственный вопрос, кто может прорасти вас странным.

– Я круглый внимание, – сказал дьявол равным образом пристойно улыбнулся, похлопывая себя в области ножнам длинной желтой крагой.

– Признайтесь, – сказал я, смотря ему стойком во глаза, – почто ваш брат играли для рояле? И благодаря чего – как эту вещь?

Чапаев улыбнулся на усы.

– Видите ли, – сказал он, – эпизодически мы заглянул на вашу комнату, ваша сестра сызнова спали. Так вот, изумительный сне вам насвистывали – боюсь, правда, сколько невыгодный совершенно по правилам – эту фугу. Что а впредь до меня, так ваш покорный слуга беда люблю Моцарта. Когда-то автор этих строк посещал консерваторию равно готовился ко карьере музыканта. Но со тех пор многое на моей жизни изменилось. А почему сие вам волнует?

– Так, – сказал я, – пустое. Одно странное совпадение.

Мы вышли в лестничную клетку. Шлюзы фактически торчали изо двери. Я безотчетно запер квартиру, бросил их на отделение да чтоб ваш покорный слуга тебя не видел до лестнице потом из-за Чапаевым, думая в отношении том, сколько у меня ни в жизнь на жизни неграмотный было привычки свистеть. Тем сильнее вот сне.

Первым, ась? мы увидел, выйдя сверху морозную солнечную улицу, был продолговатый серо-зеленый бронемашина – оный самый, кто аз многогрешный заметил вчерашний день нате улице рядом «Музыкальной табакерки». До сего ваш покорнейший слуга далеко не видел таких машин – это, несомненно, было последнее речь науки уничтожения. Его спорткорпус был усеян крупными полукруглыми заклепками; первым долгом выдавалось тупое харя мотора, увенчанное двумя мощными фарами; офигенный стоический лоб, малость обкошенный назад, ужасно смотрел сверху Никитскую зона двумя косыми смотровыми щелями, похожими получи полузакрытые шары Будды. Наверху была цилиндрическая пулеметная башня, повернутая во сторону Тверского бульвара; штамб пулемета до бокам был защищен двумя расширяющимися стальными полосами. В борту была небольшая дверь.

Вокруг толпилась пацанье – кое-какие были из санками, некоторые люди из коньками, – равно автор этих строк механично подумал, что-то нонче идиоты большие заняты переустройством выдуманного ими мира, ребятня продолжают быть во реальности: середь снежных гор равным образом солнечного света, сверху черных зеркалах замерзших водоемов равным образом во мистической тишине заснеженных ночных дворов. И взять хоть сии мелкота также были заражены бациллой обрушившегося нате Россию безумия – сие было определенно по мнению взглядам, которые они бросали нате сверкающую шашку Чапаева да муж маузер, – целое но на их чистых глазах единаче сияла эйдетизм в отношении чем-то поуже века забытом мной; оказываться может, сие было неосознанное воспоминание что касается великом источнике лишь существующего, ото которого они, углубляясь на позорную пустыню жизни, отнюдь не успели вновь кончаться больно далеко.

Чапаев подошел ко броневику равно пиццикато постучал на борт. Заработал мотор, равно афедрон броневика окутался облаком сизого дыма. Чапаев открыл дверь, равным образом на текущий самый одну секунду автор этих строк услышал из-за задом звук тормозов. Рядом из нами остановилась крытая машина. Из нее вылезли четверо на черных кожаных куртках да скрылись на подъезде, изо которого наш брат всего только аюшки? вышли. У меня екнуло на сиськи – моя особа подумал, почто они приехали ради мной. Наверно, каста понятие пришла ми во голову оттого, почто сии четверо напомнили ми вчерашних актеров во черных плащах, выносивших со сцены кости Раскольникова. Вотан изо них, задержавшись на дверях, поглядел на нашу сторону.

– Быстрее, – крикнул с броневика Чапаев. – Холоду напустите.

Я кинул вглубь саквояж, в пожарном порядке влез вдогон да захлопнул вслед из себя дверь.

Interieur этой грозной механизмы очаровал меня со первого взгляда. Небольшое пространство, отделенное перегородкой через кабины шофера, напоминало кузов Норд-экспресса: пара узких кожаных дивана, подзеркальник в обществе ними равным образом циновка получи и распишись полу создавали, невзирая получи тесноту, ощущеньице уюта. В потолке было круглое отверстие, вслед которым виднелся тяжеловесный застежка зачехленного пулемета; на пулеметную башню поднималась ажурная винтовая лесенка, кончающаяся подобием вращающегося стула из упором в целях ног. Освещала постоянно сие небольшая электрическая лампочка, на свете которой автор разглядел картину, прикрученную ко стене болтами по части углам рамы. Это был капельный ведута на духе Джона Констебля – мостик надо рекой, далекая грозовая масса равным образом романтические руины.

Чапаев поймал крага переговорной трубки равным образом сказал на него:

– На вокзал.

Броневик покладисто тронулся от места – ход в середине приблизительно безвыгодный ощущалось. Чапаев сел нате книга равным образом жестом пригласил меня разоряться напротив.

– Великолепная машина, – сказал ваш покорный слуга абсолютно искренне.

– Да, – сказал Чапаев, – сносный броневик. Но ваш покорный слуга недолюбливаю технику. Когда ваша сестра увидите мои коня…

Он сунул руку лещадь столишко да вынул с того места сложенную игральную доску.

– Партию на трик-трак? – спросил он.

Я пожал плечами. Открыв доску, дьявол принялся расставлять черные равным образом белые шашки.

– Товарищ Чапаев, – заговорил я, – а на нежели хорэ охватываться моя работа? Какой талия вопросов?

Чапаев бережным движением поправил ус.

– Видите ли, Петр, наша соединение – сие непростой организм. Я полагаю, зачем ваша милость помаленьку втянетесь во его дни да самочки найдете на себя, этак сказать, нишу. Сейчас до сего поры до времени бросать насчёт том, который то есть симпатия будет, хотя изо вашего вчерашнего поведения пишущий эти строки понял, который вас особа радикальный равно для тому а филигранно чувствуете ядро происходящего. Такие человеки нам нужны. Ваш ход.

Я кинул останки сверху доску, размышляя, во вкусе себя вести. Мне плохо верилось, который симпатия поистине багровый командир, – по неизвестной причине моя особа думал, сколько дьявол играет во ту а безумную игру, аюшки? равно я, лишь дольше, виртуознее и, возможно, сообразно своей воле. Но, вместе с противоположный стороны, по сию пору мои сомнения основывались чудовищно держи его интеллигентной манере разговора да гипнотической силе глаз, а сие само за себя ничто малограмотный значило: покойник микроклимат Эрнен, ко примеру, как и был хорошо интеллигентен, а вождь ЧК Дзержинский был конец известным во оккультных кругах гипнотизером. И потом, подумал я, глупа самоё положение вопроса – тем безграмотный менее кто в отсутствии ни одного красного командира, тот или иной всерьёз был бы красным командиром; все непропорционально какой изо них легко из всех сил старается смахивать сверху невесть какой дьявольский эталон, притворяясь как следует таково же, что равно автор этих строк вчера, же безоглядно. Что касалось Чапаева, ведь автор отнюдь не воспринимал его на книга качестве, которое подразумевал его боевой наряд, только другие, видимо, воспринимали – сие доказывал равно предначертание Бабаясина, равно броневик, во котором пишущий сии строки ехали. Я безвыгодный знал, что спирт через меня хочет, однако решил доколе получить его идеология игры; ко тому а мы испытывал ко нему инстинктивное доверие. Отчего-то ми казалось, ась? сей единица есть смысл несколькими пролетами превыше меня в пирушка бесконечной лестнице бытия, которую пишущий эти строки видел ноне утречком закачаешься сне.

– Вы чем-то озабочены? – спросил Чапаев, кидая кости. – Быть может, вам мучит какая-нибудь мысль?

– Уже нет, – ответил я. – Скажите, а Бабаясин совсем нечего делать согласился изобразить меня во ваше распоряжение?

– Как единожды Бабаясин был против, – сказал Чапаев. – Он вам весть ценит. Я решал нынешний спрос со Дзержинским.

– Что, – спросил я, – ваша сестра знакомы?

– Да.

– Вы, коллега Чапаев, может быть, равно Ильича знаете? – спросил аз многогрешный из легкой иронией.

– Довольно коротко, – ответил он.

– Покажите как-нибудь, – сказал я.

– Отчего нет. Если желаете, дозволительно напрямую сейчас.

Это было сейчас слишком. Я со недоумением посмотрел бери него, да симпатия ни в какой степени отнюдь не смутился. Сдвинув доску во сторону, симпатия плавным движением вытянул с ножен шашку да положил ее в стол.

Шашка, желательно сказать, была порядком странная. У нее была длинная серебряная рукоять, покрытая резьбой, – возьми ней были изображены двум птицы, посреди которыми был лимб вместе с сидящим на нем зайцем, а всё-таки остальное простор занимал тонюсенький орнамент. Рукоять кончалась нефритовым набалдашником, для которому был привязан краткосрочный жирный сутаж витого шелка вместе с лиловой кистью в конце. Перед рукояткой была круглая щиток изо черного железа; сверкающее нож было длинным да только-только изогнутым – собственно, сие была ажно безграмотный шашка, а какой-то восточный, непривычный быстрее всего, меч. Но мы невыгодный успел как бы надлежит проанализировать его, оттого почто Чапаев выключил свет.

Мы оказались на полной темноте. Я неграмотный видел ни аза – всего только слышал постоянный рокот мотора (кстати сказать, звуковая блокада сего бронированного автомобиля была превосходной – со улицы далеко не долетало ни малейшего шума) равно ощущал легкое покачивание. Чапаев зажег спичку равным образом поднял ее надо столом.

– Смотрите получи и распишись лезвие, – сказал он.

Я посмотрел держи размытое красноватое отражение, появившееся сверху несгибаемый полосе. В нем была какая-то странная приглубость – казалось, мы гляжу насквозь отдаленно запотевшее конденсор на длительный неудовлетворительно хорошо освещенный коридор. По изображению прошла легкая рябь, равно моя особа увидел бессильно идущего за коридору человека во расстегнутом френче. Он был небрит равно лыс; ржавая щетинка нате его щеках переходила на неряшливую бородку да усы. Он наклонился для полу, протянул впереди подрагивающие руки, да пишущий эти строки заметил жмущегося на ракурс коридора котенка не без; большими печальными глазами. Изображение было ужас четким, однако искаженным, ровно ваш покорный слуга видел тень возьми поверхности елочного шара. Вдруг внезапно интересах себя моя особа кашлянул. И после этого Ленин – а это, несомненно, был дьявол – вздрогнул, повернулся равным образом уставился на мою сторону. Я понял, что-то дьявол видит меня, – на его глазах сверху одну минуту мелькнул испуг, а спустя время они стали хитрыми равным образом в духе бы виноватыми; возлюбленный со круглый улыбкой погрозил ми пальцем равно сказал:

– Мисюсь! Где ты?

Чапаев дунул получи и распишись спичку, равно король пропала; ваш покорный слуга успел заприметить удирающего соответственно коридору котенка равно внезапно понял, что-нибудь видел весь сие положительно безвыгодный сверху шашке, а токмо который каким-то непонятным образом был с годами равно был способным бы, наверно, помянуть котенка рукой.

Зажегся свет. Я изумленно поглядел получи Чапаева, какой еще вложил шашку на ножны.

– Дима Ильич перечитывает Чехова, – сказал он.

– Что сие было? – спросил я.

Чапаев пожал плечами.

– Ленин, – сказал он.

– Он меня видел?

– Не думаю, что-то вас, – сказал Чапаев. – Скорее, некто ощутил некое присутствие. Но сие ой ли ли его особенно потрясло. Он привык для подобным вещам. На него бездна кто такой смотрит.

– Но вроде вы… Каким образом… Это был гипноз?

– Не более, нежели совершенно остальное, – сказал некто равным образом кивнул получи стену, подразумевая, видимо, то, что-нибудь было после ней.

– Кто вам нате самом деле? – спросил я.

– Вы задаете ми таковой проблема сделано другой в один из дней следовать теперешний день, – сказал он. – Я сделано ответил, аюшки? моя семейка Чапаев. Пока сие все, сколько моя особа могу вас сказать. Не торопите события. Кстати, на наших приватных беседах вам можете подзывать меня Василием Ивановичем – «товарищ Чапаев» престижно жирно будет торжественно.

Я сейчас открыл рот, дай тебе призвать объяснений, равно внезапно одна парадокс остановила меня. Я понял, что такое? дальнейшая настырность не без; моей стороны ни ко чему неграмотный приведет; более того, возлюбленная может повредить. Но самым поразительным было то, в чем дело? тезис сия отнюдь не была моей, – ваш покорнейший слуга чувствовал, который возлюбленная каким-то неясным способом была передана ми Чапаевым.

Броневик замедлил ход. Из переговорной трубки долетел перековерканный бас шофера:

– Вокзал, Васюня Иванович!

– Отлично, – отозвался Чапаев.

Несколько минут бронеавтомобиль медлительно маневрировал да едва остановился. Чапаев лан папаху, встал вместе с дивана равно открыл дверцу. В кабину ворвался бесстрастный воздух, красноватые зимние лучи да слабый грохот сотен сливающихся голосов.

– Возьмите саквояж, – сказал Чапаев да усилий спрыгнул нате землю. Слегка щурясь со временем уютной полутьмы броневика, моя персона вылез следом.

Мы находились во самом центре площади у Ярославского вокзала. Со всех сторон нас окружала волнующаяся простонародье разно одетых вооруженных людей, построенных во неровное сродство каре. Вдоль строя расхаживали какие-то мелкие красные командиры со шашками наголо. При появлении Чапаева послышались крики, тотальный гвалт голосов стал становиться звонче равно посредством мало-мальски секунд перерос на тяжелое «ура», облетевшее участок малость раз.

Броневик стоял поблизости украшенной скрещенными флагами дощатой трибуны, похожей для эшафот. На ней переговаривались до некоторой степени особа военных; близ нашем появлении они зааплодировали. Чапаев аллегро взошел в соответствии с скрипучим ступеням вверх; стараясь безвыгодный отставать, моя особа поднялся следом. Бегло поздоровавшись со парой военных (один изо них был на перетянутой ремнями бобровой шубе), Чапаев подошел ко ограждению эшафота равно поднял поднимай пригоршня во желтой краге, призывая людей ко молчанию.

– Ребята! – надсаживая голос, крикнул он. – Собрались вам здесь самочки знаете возьми што. Неча туточки смозоливать. Всего навидаетесь, весь испытаете. Нешто не возбраняется вне этого? А? На участок приедешь – прытко сенькину стрефил куснешь. А што думал – затем тебе отнюдь не на лукошке кататься…

Я обратил почтение для пластику движений Чапаева – некто говорил, размеренно поворачиваясь с стороны на сторону равно деятельно рубя дух пред своей грудью желтой кожаной ладонью. Смысл его убыстряющейся речи ускользал через меня, но, клеймящий сообразно тому, как бы синие воротнички вытягивали шеи, вслушивались равно кивали, время ото времени начиная изрядно скалиться, симпатия говорил самую малость близкое их рассудку.

Кто-то дернул меня после рукав. Похолодев, моя особа обернулся равно увидел короткого молодого человека не без; жидкими усиками, розовым с мороза с лица равным образом цепкими глазами цвета спитого чая.

– Ф-фу, – сказал он.

– Что? – переспросил я.

– Ф-фурманов, – сказал возлюбленный равно сунул ми широкую короткопалую ладонь.

– Прекрасный день, – ответил я, пожимая его руку.

– Я к-комиссар облом ткачей, – сказал он. – Б-будем заниматься вместе. Вы с-сейчас будете апострофировать кого – п-постарайтесь покороче. Скоро посадка.

– Хорошо, – сказал я.

Он вместе с сомнением посмотрел получи кисти моих рук.

– Вы на п-партии?

Я кивнул.

– Д-давно ли?

– Около двух лет, – ответил я.

Середа перевел мнение получи и распишись Чапаева.

– Орел, – сказал он, – лишь впериться из-за ним надо. Г-говорят, заносит его часто. Но б-бойцы его любят. П-понимают его.

Он кивнул в притихшую площадь, надо которой разносились фразы Чапаева:

– Только бы деяние свое малограмотный запятнать имя – поэтому оно, дело-то!… Как поглощать одному помимо другого деньги безвыгодный устоять… А коль скоро у вам поджопник пойдет – какая симпатия хорош война?… Надо, значит, исходить – гляди равно целый сказ, такая моя командирская зарука… А не долго думая дубань болтать будет.

Чапаев отошел ото ограждения.

– Давай в настоящий момент ты, Петька, – неистово велел он.

Я подошел ко ограждению.

Было тяжко взирать держи сих людей да выказывать себя мрачные маршруты их судеб. Они были обмануты от детства, и, во сущности, чтобы них ни аза далеко не изменилось через того, ась? сегодня их обманывали по-другому, а топорность, издевательская простота сих обманов – равно старых, равно новых – ваша правда была бесчеловечна. Чувства да мысли стоящих бери площади были что-то около а уродливы, что надетое получи и распишись них тряпье, да инда дни сочтены они уходили, провожаемые глупой клоунадой случайных людей. Но, подумал я, ужели деяние со мной обстоит иначе? Если пишущий эти строки определённо эдак но далеко не понимаю – или, в чем дело? сызнова хуже, думаю, сколько понимаю – природу управляющих моей жизнью сил, так нежели пишущий эти строки отличается как небо ото земли пьяного пролетария, которого отправляют окочуриваться из-за изречение «интернационал»? Тем, аюшки? мы читал Гоголя, Гегеля да снова какого-нибудь Герцена? Смешно подумать.

Однако надлежит было кое-что сказать.

– Товарищи рабочие! – крикнул я. – Ваш дубань сверстник Середа попросил меня бытийствовать покороче, ибо ась? неотложно еще начнется посадка. Я думаю, который у нас единаче хорошенького понемножку времена для того бесед, а неотложно скажу вы всего только что до том, в чем дело? переполняет огнем однако мое сердце. Сегодня, товарищи, моя персона видел Ленина! Ура!

Над площадью разнеслось протяжное гудение. Когда гомон стих, автор этих строк сказал:

– А сейчас, товарищи, из последним напутствием выступит друг Фурманов!

Середа благодарно кивнул ми равно шагнул ко ограждению. Чапаев, посмеиваясь равным образом крутя усы, насчёт чем-то говорил вместе с военным во бобровой шубе. Увидев, в чем дело? мы подхожу, симпатия хлопнул военного объединение плечу, кивнул остальным равно чтоб ваш покорный слуга тебя не видел долу не без; трибуны. Заговорил Фурманов:

– Товарищи! Остались нам после этого минуты. Пробьют последние звонки, равным образом наша сестра отплывем для мраморному, могучему берегу – скале, нате которой равным образом завоюем свою твердыню…

Говорил спирт ранее никак не заикаясь, а мягко равным образом певуче.

Мы прошли насквозь расступившуюся шеренгу рабочих (я чуточку было неграмотный потерял своего сочувствия для ним, увидев их вблизи) равным образом направились для вокзалу. Чапаев шел быстро, да ваш покорный слуга из трудом успевал из-за ним. Иногда, отвечая получи чье-нибудь приветствие, симпатия лапидарно вскидывал желтую крагу для папахе. На всяк происшествие автор стал подражать данный движение равным образом вскорости освоил его где-то хорошо, ась? инда ощутил себя своим середь всех сих сновавших по мнению вокзалу недосверхчеловеков.

Дойдя прежде края платформы, я спрыгнули получи мерзлую землю. Дальше начинался путаница заснеженных вагонов возьми маневровых путях. Со всех сторон в нас смотрели усталые люди; проступавшая получи их лицах однообразная выражение отчаяния объединяла их на какую-то новую расу. Я вспомнил одно изо стихотворений Соловьева равно рассмеялся.

– Что сие вы? – спросил Чапаев.

– Так, – сказал я. – Понял, аюшки? такое панмонголизм.

– И в чем дело? но это?

– Это такое учение, – сказал я, – которое было адски модно на Польше умереть и отнюдь не встать Эпоха Екатерины Чингиз-хана.

– Вот как, – сказал Чапаев. – Какие ваш брат интересные знаете слова.

– О, перед вы во этой области ми далеко. Кстати, невыгодный объясните ли вы, что-нибудь такое зарука?

– Как? – наморщился Чапаев.

– Зарука, – повторил я.

– Где сие ваш брат услыхали?

– Если моя персона далеко не ошибаюсь, ваша милость самочки всего лишь сколько говорили со трибуны что касается своей командирской заруке.

– А, – улыбнулся Чапаев, – видишь ваша милость что касается чем. Знаете, Петр, когда-никогда нельзя не балакать со массой, всецело никак не важно, понимаешь ли самостоятельно произносимые слова. Важно, ради их понимали другие. Нужно без затей парировать ожидания толпы. Некоторые достигают этого, изучая язык, сверху котором говорит масса, а ваш покорнейший слуга предпочитаю влиять напрямую. Так что-то неравно ваша милость хотите узнать, зачем такое «зарука», вы следует опрашивать безграмотный у меня, а у тех, который игра стоит свеч не откладывая сверху площади.

Мне показалось, что такое? ваш покорный слуга понимаю, по части нежели дьявол говорит. Уже давнёхонько моя персона пришел для куда близким выводам, только лишь они касались разговоров об искусстве, век угнетавших меня своим однообразием равно бесцельностью. Будучи вынужден сообразно роду своих занятий сталкиваться передом ко лицу со множеством тяжелых идиотов с литературных кругов, ваш покорный слуга развил на себя ловкость прикладывать руку во их беседах, неграмотный особняком вдумываясь во то, об нежели подходит речь, так раздольно жонглируя нелепыми словами кажется «реализма», «теургии» другими словами инда «теософического кокса». В терминологии Чапаева сие означало проштудировать язык, возьми котором говорит масса. А своевольно он, наравне моя персона понял, хоть неграмотный утруждал себя знанием слов, которые произносил. Было, правда, неясно, на правах возлюбленный сего достигает. Может быть, впадая на близость транса, симпатия улавливал эманации чужого ожидания равно каким-то образом сплетал изо них доступный толпе узор.

Остаток дороги наша сестра молчали. Чапаев уводил меня однако дальше; неуд сиречь три раза автор подныривали лещадь пустые мертвые поезда. Было тихо, всего только издалека от случая к случаю доносились исступленные зовы паровозов. Наконец пишущий сии строки остановились близко поезда, единовластно изо вагонов которого был бронированным. Над крышей сего вагона уютно дымила труба, а у двери стоял держи часах изрядный ленинец от дубленым азиатским собой – отчего-то мы моментально окрестил его для себя башкиром.

Пройдя мимо козырнувшего башкира, я поднялись на вагон, да оказались во коротком коридоре. Чапаев кивнул получай одну изо дверей.

– Это ваше купе, – сказал симпатия да вынул с кармана часы. – С вашего позволения, моя персона возьми некоторое период вам покину – ми нужно передать изрядно распоряжений. К нам должны прицепить дуплекс равным образом вагоны вместе с ткачами.

– Мне никак не понравился их комиссар, – сказал я, – таковой Фурманов. В будущем автор сих строк можем безграмотный сработаться.

– Не забивайте себя голову тем, что-то невыгодный имеет связи ко настоящему, – сказал Чапаев. – В будущее, насчёт котором ваш брат говорите, надлежит до данный поры возмочь попасть. Быть может, ваша сестра попадете на такое будущее, идеже никакого Фурманова безвыгодный будет. А может быть, ваш брат попадете на такое будущее, идеже безвыгодный хорошенького понемножку вас.

Я промолчал, безвыгодный зная, зачем ответствовать возьми его странные слова.

– Располагайтесь да отдыхайте, – сказал он. – Встретимся из-за ужином.

Купе поразило меня своим абсолютно мирным видом; время во бронированной стене было сплошь занавешено, а нате столике стояла потиш из гвоздиками. Я чувствовал себя измотанным; сеяние возьми диван, ваш покорнейший слуга некоторое минута невыгодный был способным пошевелиться. Потом ваш покорнейший слуга вспомнил в отношении том, который еще малость дней далеко не мылся, равным образом вышел во коридор. Поразительно, так первая но дверь, которую моя особа открыл, вела на туалетную комнату.

Я не без; наслаждением принял нагретый душ (видимо, содовая подогревалась угольной печью), вернулся во отделение равным образом обнаружил, почто траходром застелена, а получи столе меня ждет микрофон крепкого чая. Напившись чаю, ваш покорнейший слуга повалился держи софа равно почти не мгновенно уснул, опьяненный забытым ароматом туго накрахмаленных простыней.

Когда пишущий эти строки проснулся, было уж около темно. Вагон ровно подрагивал; подо его колесами стучали стыки рельсов. На столике, идеже моя особа оставил незначимый чайновый стакан, в настоящий момент лежал невразумительно откуда родом взявшийся сверток. Внутри оказались безупречная черная пара, блестящие лаковые туфли, сорочка, перемена белья да сколько-нибудь галстуков – видимо, возьми выбор. Я ничему сейчас отнюдь не удивлялся. Костюм равным образом туфли пришлись ми впору; позже некоторых колебаний автор выбрал бабочка на незначительный черный как смоль горошек, оглядел себя на зеркале для дверце стенного шкафа да остался тотально удовлетворен своим видом – правда, меня порядочно портила многодневная щетина. Выдернув с вазы бледно-лиловую гвоздику, моя особа оборвал ее ножку да крупа цветик-семицветик во петлицу. Какой недостижимо-прекрасной показалась ми во таковой минута прежняя петербургская жизнь!

Выйдя на коридор, аз многогрешный подошел ко двери, которой дьявол кончался, равным образом постучал. Мне миздрюшка никак не ответил. Открыв дверь, автор увидел большущий салон. В его центре стоял пораженный держи троих плита со легким ужином да парой бутылок шампанского; надо столом на осторожность покачиванию поезда подрагивало страстность свечей. В воздухе с грехом пополам несло сигарой. Стены были оклеены светлыми обоями на золотых цветах; в пику стола было большое окно, следовать которым шаг за шаг резали темноту ночные огни.

За моей задом приключилось какое-то движение. Я вздрогнул равно обернулся. Сзади стоял оный самый башкир, которого пишущий эти строки видел у вагона. Посмотрев возьми меня лишенный чего всякого выражения, симпатия завел возвышающийся на углу граммофон от серебряно поблескивающим рупором равно опустил иглу для завертевшийся диск. Раздался луженый басище Шаляпина – кажется, возлюбленный пел кое-что с Вагнера. Раздумывая, с целью кого предназначен беспристрастный механизм получи и распишись столе, моя персона полез вслед папиросой.

Думать ми пришлось кратковременно – плита распахнулась, да пишущий эти строки увидел Чапаева. На нем был черный как смоль шелковистый пиджак, сорокаградусная рубашка равно алая многоцветница изо такого но переливающегося муара, который равным образом красные лампасы получи его шинели. Следом после Чапаевым на помещение вошла девушка.

Она была острижена капли немногословно – сие инда бедственно было перечислить прической. На ее с грехом пополам сформированную грудь, обтянутую темным бархатом, спускалась лунинг крупных жемчужин; ее закорки были широкими равно сильными, а чресла только-только узковатыми. У нее были отдаленно раскосые глаза, хотя сие токмо добавляло ей очарования.

Несомненно, симпатия могла бы существовать эталоном красоты, же эту красоту мудрено было наименовать женской. Даже моя раскованная фантазийка далеко не смогла бы почувствовать на своей шкуре сии глаза, мурло равным образом плечища во знойный тьма алькова. О нет, возлюбленная отнюдь не годилась ради трипперных бунинских сеновалов! Но ее несомненно допускается было представить, например, для льду катка. В ее красоте было отчего-то отрезвляющее, вещь простое равно чуточку печальное; мы говорю никак не об волюм декоративно-блудливом целомудрии, которое осточертело по всем статьям во Петербурге снова предварительно войны, – нет, сие было настоящее, естественное, осознающее себя совершенство, поблизости от которым либидо становится скучна равным образом пошла, на правах любовь к отечеству городового.

Она поглядела сверху меня, повернулась для Чапаеву, равно бурмицкое зерно сверкнул нате ее обнаженной шее.

– Это равным образом снедать выше- новоиспеченный комиссар? – спросила она.

Голос у нее был незначительно глуховатый, а приятный. Чапаев кивнул.

– Знакомьтесь, – сказал он. – Петр. Анна.

Я встал с подачи стола, взял ее прохладную хваталка да хотел угостить ко губам, а симпатия неграмотный позволила ми предпринять этого, ответив формальным рукопожатием во манере петербургских emancipe. Я малость задержал ее длань на своей.

– Она великолепная пулеметчица, – сказал Чапаев, – что-то около почто опасайтесь поднять у нее раздражение.

– Неужели сии нежные сосиски способны представить кому-то смерть? – спросил я, отпуская ее ладонь.

– Все зависит с того, – сказал Чапаев, – сколько не сколько иное вам называете смертью.

– Разве получи оный вычисление бывают неравные взгляды?

– О да, – сказал Чапаев.

Мы сели следовать стол. Башкир вместе с подозрительной ловкостью открыл шампусик равным образом разлил его за бокалам.

– Я хочу распространить тост, – сказал Чапаев, остановив держи ми домашние гипнотические глаза, – вслед так страшное время, на которое нам довелось уродиться равным образом жить, да вслед за всех тех, кто такой даже если на сии житье-бытье далеко не перестает льнуть к чему ко свободе.

Мне показалась странной его логика, в силу того что сколько страшным наше сезон сделалось не кто иной с подачи стремления, на правах симпатия без промаха выразился, «всех тех» для что-то около называемой свободе – кого? ото чего? Но на смену того чтоб возразить, ваш покорный слуга отхлебнул шампанского (этому простому рецепту мы следовал всегда, рано или поздно возьми столе было шампанское, а собеседование шел относительно политике). Сделав мало-мальски глотков, ваш покорнейший слуга предисловий понял, давно ась? автор голоден, равно принялся из-за еду.

Трудно передать, почто моя персона чувствовал. Происходящее было столько неправдоподобным, почто каста невероятность ранее неграмотный ощущалась; приблизительно случается нет слов сне, когда-когда ум, выкинутый на коловращение фантастических видений, схоже магниту притягивает какую-нибудь знакомую согласно дневному миру элемент да отдает ей всегда внимание, превращая самый глухой ужас во сродство ежедневной рутины. Однажды ми снилось, в чем дело? согласно какому-то досадному стечению обстоятельств пишущий эти строки стал ангелом держи шпиле Петропавловского собора и, спасаясь через пронизывающего ветра, пытаюсь застегнуть пиджак, пуговицы которого ни перед каким видом отнюдь не желают протираться на петли, – близ этом удивляло меня малограмотный то, ась? автор этих строк неожиданно оказался на седьмом небе на ночном петербургском небе, а то, что-то ми деньги невыгодный удается сия привычная операция. Нечто похожее ваш покорный слуга испытывал да не откладывая – неосуществимость происходящего оставалась на правах бы ради скобками мои сознания; лично но сумерки был полностью обычным, равным образом разве бы далеко не легкое колыхание вагона, кардинально допускается было бы предположить, почто я сидим на одном с маленьких петербургских кафешантан да мимо окна проплывают фонарики лихачей.

Я ел не говоря ни слова равным образом только лишь раз-другой поглядывал получай Анну. Она лаконически отвечала Чапаеву, говорившему кое-что по части тачанках равным образом пулеметах, так пишущий эти строки был до того поглощен ею, сколько малограмотный улавливал нити разговора. Мне было грустненько ото абсолютной недостижимости ее красоты; моя персона знал, что такое? ко ней что-то около но зря бродить вожделеющими руками, что ловчиться достать западное направление кухонным ведром.

Когда пир был закончен, башкир убрал со стола тарелки равным образом подал кофе. Чапаев откинулся сверху спинку стула равно закурил сигару. Выражение его лица следственно благодушным да маленечко сонным; поглядев держи меня, возлюбленный улыбнулся.

– Петр, – сказал он, – ваш брат выглядите озабоченным равно даже, извините, рассеянным. А комиссар… Он приходится интересовать следовать собой, понимаете? Он вынужден быть, наравне бы сие сказать… Стремительным, безжалостным… Он приходится фигурировать вовсе отвечаю на себе. Всегда.

– В себя аз многогрешный убежден вполне, – сказал я. – Но отнюдь не совсем гарантирую на вас.

– Вот как? Что вы смущает?

– Я могу существовать откровенным?

– Разумеется. И я, равным образом Анюра адски рассчитываем нате это.

– Мне тяжело поверить, почто вам воистину малиновый командир.

Чапаев поднял левую бровь.

– В самом деле? – спросил возлюбленный из искренним, во вкусе ми показалось, изумлением. – Но отчего?

– Не знаю, – сказал я. – Все сие ахти напоминает маскарад.

– Вы никак не верите, сколько мы сочувствую пролетариату?

– Отчего же, ваш покорный слуга верю. Я равно лично сегодня, нате этой трибуне, испытал похожее чувство. И совершенно же…

Я снег нате голову перестал понимать, что-то собственно ваш покорнейший слуга хочу сказать. Над столом повисла согласие – нарушал ее лишь на честном слове слышный бряцание ложечки, которой милостивая помешивала кровный кофе.

– Кто но во таком случае похож получи и распишись красного командира? – спросил Чапаев, стряхивая сигарный пепел из полы пиджака.

– Фурманов, – сказал я.

– Простите, Петр, а вам ранее дальнейший крат следовать пока произносите эту фамилию. Кто экий Фурманов?

– Господин из цепкими глазами, – сказал я, – кто выступал преддверие ткачами по прошествии меня.

Аннюня глядишь хлопнула на ладоши.

– Кстати, – сказала она, – автор сих строк вовсе забыли насчет ткачей, Василёк Иванович. А еще давнёшенько время навалить им визит.

Чапаев кивнул.

– Да-да, – сказал он, – вас абсолютно правы, Анна. Я только лишь в чем дело? хотел поставить сие сам, однако Петруха меня что-то около озадачил, почто всегда вылетело у меня с головы.

Он повернулся ко мне.

– Непременно вернемся кое-как ко этой теме. А не долго думая безвыгодный желаете ли скомпоновать нам компанию?

– Желаю.

– Тогда вперед, – сказал Чапаев, поднимаясь ради стола.

Выйдя с штабного вагона, да мы от тобой пошлепали на цепь поезда. Происходящее казалось ми постоянно сильнее странным. Несколько вагонов, по мнению которым наш брат прошли, были темными равным образом казались целиком пустыми. Свет нигде малограмотный горел; по причине дверей далеко не долетало ни единого звука. Мне нехорошо верилось, зачем следовать ореховыми панелями, на полированной поверхности которых отражался огонек сигары Чапаева, спит красная солдатня, так автор этих строк старался отнюдь не размышлять согласно этому поводу.

Водан с вагонов кончался безвыгодный обычным тамбуром, а торцевой дверью, из-за окном которой неслась взад черная зимняя ночь. Башкир позднее короткой возни со замком открыл ее; во дромос ворвался пронзительный раскаты колес равным образом масса крохотных колючих снежинок. За дверью оказалась небольшое огражденное промежуток подина навесом, на манер задней площадки трамвая, а ниже темнела беременная толстушка следующего вагона – никакого перехода тама безвыгодный было, приближенно в чем дело? оставалось неясным, что не который иное Чапаев собирается принести посещение своим новым бойцам. Вслед ради остальными моя персона вышел получи и распишись площадку. Чапаев облокотился по части перила, хоть изо артиллерия надо ухом стреляй затянулся своей сигарой, да метель сорвал из нее ряд ярко-малиновых искр.

– Они поют, – сказала Анна, – слышите?

Она подняла ладонь, ровно в надежде вступиться вихры ото ветра, хотя разом но опустила – ее тонзура лишала сие перестановка всякого смысла. Я подумал, аюшки? нисколько новобрачный она, должен быть, носила другую прическу.

– Слышите? – повторила она, поворачиваясь ко мне.

Действительно, чрез звук вагонных колес пробивалось хватит красивое равным образом стройное пение. Прислушавшись, ваш покорный слуга разобрал слова:

Мы кузнецы – да обычай выше- Молох,

Куем я счастия ключи.

Вздымайся выше, свой тяжкий молот,

В стальную соски сильней стучи, стучи, стучи!!

– Странно, – сказал я, – благодаря чего они поют, сколько они кузнецы, неравно они ткачи? И благодаря этому Молох – их дух?

– Не Молох, а молот, – сказала Анна.

– Молот? – переспросил я. – А, ну-кась разумеется. Кузнецы, отчего равно молот. То питаться потому, ась? они поют, что-нибудь они кузнецы, хоть бери самом деле они ткачи. Черт знает что.

Несмотря возьми бессмыслица текста, на этой несущейся через зимнюю Никта песне было несколько завораживающее равным образом древнее – может быть, профессия было неграмотный во самой песне, а во этом странном сочетании множества мужских голосов, пронизывающего ветра, заснеженных полей равным образом редких маленьких звезд во небе. Когда электричка изогнулся для повороте, стала видна вереница темных вагонов – видимо, те, кто именно во них ехал, пели во полной темноте, равным образом сие дополняло картину, делая ее единаче таинственнее да страннее. Некоторое минута автор безгласно слушали.

– Может быть, сие черт знает что скандинавское, – сказал я. – Знаете, дальше был какой-то бог, равным образом у него был ведовской молот, которым спирт пользовался по образу оружием. Кажется, во Старшей Эдде. Да-да, равно целое остальное беспричинно подходит! Этот заиндевевший густой габаритка на пороге нами – нежели никак не молоток Тора, покинутый во неведомого врага! Он упрямо несется после нами, равным образом вышел силы, способной остановить его полет!

– У вы живое воображение, – сказала Анна. – Неужели видимость грязного вагона возбуждает на вы всё-таки сии мысли?

– Что вы, очевидно нет, – сказал я. – Я не мудрствуя лукаво пытаюсь являться приятным собеседником. На самом деле автор думаю в рассуждении другом.

– О нежели же? – спросил Чапаев.

– О том, аюшки? душа чем-то похож в настоящий поезд. Он пунктуально где-то а обречен царствию что такое? неграмотный будет конца тянуть вслед за собою изо прошлого череда темных, страшных, невесть через кого доставшихся во детородный орган вагонов. А бестолковый раскаты этой случайной сцепки надежд, мнений равным образом страхов возлюбленный называет своей жизнью. И кто в отсутствии никакого способа избавиться этой судьбы.

– Ну отчего, – сказал Чапаев. – Способ есть.

– И ваша сестра его знаете? – спросил я.

– Конечно, – сказал Чапаев.

– Может быть, поделитесь?

– Охотно, – сказал Чапаев да щелкнул пальцами.

Башкир, казалось, лишь равно ждал сего сигнала. Поставив фингал в пол, возлюбленный сподручно поднырнул около перила, склонился надо неразличимыми во темноте сочленениями вагонного стыка да принялся бегом заливать шары руками. Что-то на ухо лязгнуло, да башкир от таким но проворством вернулся в площадку.

Темная стена вагона в противность нас стала медленным темпом отдаляться.

Я поднял лупилки держи Чапаева. Он тихонько выдержал моего взгляд.

– Становится холодно, – сказал он, кажется нуль отнюдь не произошло. – Вернемся ко столу.

– Я вам догоню, – ответил я.

Оставшись нате площадке один, моя особа некоторое времена не говоря ни слова смотрел вдаль. Еще позволительно было сломать трель ткачей, а из каждой секундой вагоны отставали до этого времени подалее да дальше; ми против всякого чаяния показалось, что-нибудь их последовательность весть походит нате хвост, кинутый убегающей ящерицей. Это была прекрасная картина. О, когда бы воистину допускается было где-то а легко, вроде разошелся Чапаев со этими людьми, распроститься из темной бандой ложных «я», уж столько планирование разоряющих мою душу!

Вскоре ми получается холодно. Вернувшись на уймища равно закрыв вслед за на вывеску дверь, моя особа получи и распишись ощупь сделай так назад. Дойдя поперед штабного вагона, автор ощутил такую усталость, что, даже если малограмотный стряхнув вместе с пиджака снежинок, вошел на свое отделение равным образом повалился держи кровать.

Из салона, идеже сидели Чапаев не без; Анной, доносились их голоса да смех. Бухнуло открываемое шампанское.

– Петр! – крикнул Чапаев. – Не спите! Идите ко нам!

После холодного ветра, продувшего меня в площадке, теплешенький дух кузов был диво приятен. Мне ажно выходит чудиться, почто дьявол свыше походит нате воду, равным образом автор в конечном счете беру горячую ванну, относительно которой мечтал ранее столько дней. Когда сие парестезия следственно вполне реальным, ваш покорнейший слуга понял, в чем дело? засыпаю. Об этом дозволительно было срубить равно соответственно тому, который где бы Шаляпина граммофон глядишь заиграл ту а фугу Моцарта, со которой начался день. Я чувствовал, который откидываться ми ни на коем случае безвыгодный следует, только поделать поуже сносно безграмотный был в силах и, оставив борьбу, полетел наверх головой во оный самый перегон пустоты в лоне минорными звуками рояля, который-нибудь в такой мере поразил меня сим утром.

0

– Эй! Не спите!

Кто-то политично тряс меня вслед плечо. Я приподнял голову, открыл глазищи да увидел вполне незнакомое харя – круглое, полное, окруженное тщательно ухоженной бородкой. На нем была приветливая улыбка, но, невзирая возьми это, оно отнюдь не вызывало желания затеряться во ответ. Я приёмом но понял, отчего. Дело было во сочетании этой ухоженной бородки из как сообразно пальцам выбритым черепом. Склонившийся надлежит мной правитель напоминал одного с тех торгующих нежели нагорело спекулянтов, которые во изобилии появились на Петербурге зараз а впоследствии альфа и омега войны. Как правило, сие были выходцы с Малороссии, которых отличали двум основных внешность – чудовищное численность жизненной силы равно прибыль ко последним оккультным веяниям на столице.

– Ладя Володин, – представился единица вместе с бородкой. – Можно без затей Володин. Поскольку вас решили на ближайший однажды лишиться память, как влитой сталкиваться заново.

– Петр, – сказал я.

– Вы скорее отнюдь не делайте никаких резких движений, Петр, – сказал Володин. – Вам, временно вас уже спали, вкололи четверка кубика таурепама, таково зачем утро у вам достаточно хмурое. Если барахло иначе семя округ будут пробуждать у вам депрессию равным образом отвращение, отнюдь не удивляйтесь.

– О, – сказал я, – дорогой мой, мы еще давным-давно этому малограмотный удивляюсь.

– Нет, – сказал он, – ваш покорнейший слуга имею во виду чисто что. Вам может показаться, зачем ситуация, во которой ваша милость находитесь, свет не мил омерзительна. Невыразимо, страшно чудовищна равным образом нелепа. Совершенно несовместима из жизнью.

– И что?

– Не обращайте внимания. Это постоянно через укола.

– Попробую.

– Вот равно отлично.

Я неожиданно заметил, что такое? нынешний Володин всецело гол. Больше того, некто был мокр равным образом сидел получай корточках возьми белом кафельном полу, много из него много капала вода. Но самым невыносимым в во всем этом представление была какая-то расслабленная свободомыслие его позы, трудноуловимая обезьянья непринужденность, вместе с которой возлюбленный упирал во кахель длинную жилистую руку. Причем сия нескованность наравне бы давала понять: мiровая окрест таков, аюшки? на крупных волосатых мужчин непринужденно да в соответствии не без; нормой находиться сверху полу во таком виде, а кабы кто-нибудь думает иначе, так ему на жизни придется нелегко.

Видимо, трепотня касательно укола были правдой. С моим восприятием подлинно творилось кое-что странное. Несколько секунд Володин существовал на нем самоуправно до себе, минус всякого фона, кажется снимок во виде получи жительство. Уже рассмотрев его харя равно фигуру в всех подробностях, мы нечаянно задумался надо тем, идеже весь сие происходит. И только лишь в дальнейшем того как бы автор этих строк подумал относительно месте, идеже пишущий сии строки находимся, сие простор возникло – такое, нет слов всяком случае, у меня осталось чувство.

Вокруг нас была большая комната, весь выложенная белым кафелем, возьми полу которой стояло число чугунных ванн. Я лежал во крайней; водичка на ней, по образу автор нечаянно вместе с отвращением понял, была порядочно холодной. Одарив меня последней ободряющей улыбкой, Володин повернулся получи и распишись месте равно не без; отвратительной ловкостью неуклонно от корточек запрыгнул во соседнюю ванну, с никак не подняв рядом этом брызг.

Кроме Володина, на других ваннах лежали снова пара – длинноволосистый синеокий блондинчик вместе с редкой бородкой, точно такой получай древнеславянского витязя, равно темноволосый молодожен единица не без; малость женственным бледным в фас да чересчур развитой мускулатурой. Они выжидающе глядели получи меня.

– Похоже, ваш брат в сущности нас отнюдь не помните, – сказал брадатый белокурый вследствие изрядно секунд тишины, – Семен Сердюк.

– Петр, – ответил я.

– Мария, – сказал молоденький смертный изо крайней ванны.

– Простите?

– Мария, Мария, – повторил дьявол не без; явным неудовольствием. – Такое имя. Знаете, был таковский беллетрист – Эрих Маруня Ремарк? Меня на почтение него назвали.

– Не доводилось, – ответил я. – Это, наверно, изо новых.

– А единаче был такого склада Райнер Марея Рильке. Тоже отнюдь не слыхали?

– Отчего, относительно сего слышал. Даже знаком-с.

– Ну вот, дьявол был Райнер Мария, а ваш покорнейший слуга – нетрудно Мария.

– Позвольте, – сказал я, – кажется, автор этих строк узнаю ваш голос. Это никак не ваша сестра ненамеренно рассказывали эту странную историю для самолет, ради алхимический венчание России от Западом да таково далее?

– Я, – ответил Мария, – а ась? вас на ней находите странного?

– Да во целом ничего, – сказал я, – так автор почему-то решил, что такое? ваша сестра женщина.

– В некотором роде где-то равно есть, – ответил Мария. – Как говорит свой хозяин, моя ложная личность, безусловно, женщина. А ваша милость ненамеренно малограмотный гетеросексуальный шовинист?

– Ну в чем дело? вы, – сказал я. – Меня прямо удивляет, наравне усилий ваша сестра соглашаетесь вместе с тем, что-нибудь каста субъект ложная. Вы держи самом деле на сие верите?

– Я не вдаваясь в подробности ни умереть и невыгодный встать что-нибудь отнюдь не верю, – сказал Мария. – У меня весь сие через сотрясения мозга. А на этом месте меня держат за диссертации, которую обладатель пишет.

– Да который вслед за домовладыка такой? – от недоумением спросил я, услышав сие вокабула в дальнейший раз.

– Мура Тимурович, – ответил Мария. – Заведующий отделением. Он по образу единовременно ложными личностями занимается.

– Не совершенно так, – вмешался Володин. – Тема, которую дьявол разрабатывает, называется «раздвоение ложной личности». Причем кабы Маруля – происшествие хватит азбучный да незамысловатый, равным образом вообще, беседовать относительно раздвоении ложной обида на его случае позволительно лишь только не без; некоторой натяжкой, так вы, Петр, про него самый драгоценный экспонат. Потому аюшки? у вам ложная мурло развита на таких деталях, что-то почитай вполне вытесняет равным образом перевешивает настоящую. А литоринх как бы симпатия раздвоена, попросту залюбуешься.

– Ничего подобного, – возразил молчавший по сего Сердюк. – У Петра прецедент далеко не архи сложный. А на структурном плане суммарно ото Марии почти не безвыгодный отличается. И шелковица равным образом в дальнейшем отождествление, лишь только у Марии вместе с именем, а у Петра не без; фамилией. Но у Петра сильнее сильное вытеснение. Он своей фамилии аж невыгодный помнит. Называет себя так каким-то Фанерным, ведь снова кем-то.

– А во вкусе моя фамилия? – со беспокойством спросил я.

– Ваша род – Пустота, – ответил Володин. – И ваше умопомешательство связано как из тем, в чем дело? ваша сестра отрицаете наличествование своей личности, заменив ее полностью другой, выдуманной с начатки впредь до конца.

– Хотя структурно, повторяю, происшествие несложный, – добавил Сердюк.

Я почувствовал протест – то, почто какой-то чудный сумасшедший позволяет себя сыскивать мои инцидент несложным, показалось ми обидным.

– Вы, господа, рассуждаете на правах врачи, – сказал я. – В этом вкушать некоторая несообразность, никак не находите?

– Какая но несообразность?

– Все было бы замечательно, – сказал я, – хэндэхох вам в этом месте на белых халатах. Но благодаря этому ваш брат самочки тутовник лежите, разве совершенно этак следовательно осознаете?

Володин изрядно секунд в молчании смотрел получи и распишись меня.

– Я клиент несчастного случая, – сказал он.

Сердюк равно горькая голосисто засмеялись.

– Что накануне меня, – сказал Сердюк, – у меня по отношению ко всему никаких ложных личностей нет. Обычный самоубийство получи фоне алкоголизма. А держат меня после этого потому, что такое? получи и распишись вам троих диссертации далеко не построишь. Просто с целью статистики.

– Ничего-ничего, – сказал Мария. – Тебе держи гаротту следующему. Послушаем, ась? у тебя следовать горячительный суицид.

К этому моменту ваш покорный слуга веско замерз – вдобавок невыгодный был в состоянии отреагировать себя бери вопрос, в таком случае ли виновник на уколе, который, соответственно словам Володина, приходится был учинить до этого времени происходившее со мной невыносимым, в таком случае ли зажор подлинно была до подобный степени холодна.

Слава Богу, растворилась дверь, равным образом вошли неудовлетворительно человека на белых халатах. Я вспомнил, аюшки? семейство одного изо них Жербунов, а другого – Барболин. Жербунов нес во руке старшие песочные часы, а Барболин – целостный стог белья.

– Вылазим, – потешно сказал Жербунов равным образом помахал предварительно на лицо песочными часами.

По очереди вытерев всех нас огромной махровой простыней, они помогли нам прикрыть лысинку птицы одного полета пижамы во горизонтальную полоску, которые враз придали происходящему какой-то военно-морской привкус. Затем нас вывели после калитка да повели в области длинному коридору. Коридор данный равно как показался ми знакомым – точнее, невыгодный лично он, а стоявший во нем неопределенно-медицинский запах.

– Скажите, – понизив голос обратился аз многогрешный по мнению дороге ко идущему вдогон следовать мной Жербунову, – благодаря чего ваш покорный слуга здесь?

Тот удивленно округлил глаза.

– А ведь самопроизвольно невыгодный знаешь, – сказал он.

– Нет, – сказал я, – автор этих строк ранее подшофе допустить, что такое? автор болен, а что такое? послужило поводом? Давно ли мы тут? И какие конкретные поведение вменяются ми во вину?

– Все вопросы для Тимуру Тимурычу, – сказал Жербунов. – Нам врать некогда.

Я ощутил крайнюю подавленность. Мы остановились у белой двери из цифрой «7». Барболин отпер ее ключом, равным образом нас впустили внутрь. За дверью оказалась хватит большая горница от четырьмя кроватями, стоящими по стены. Кровати были застелены, у зарешеченного окна помещался стол, а у стены – черт знает что среднее в среде кушеткой да низким креслом от эластичными петлями к рук равно ног. Несмотря нате сии петли, на снаряде неграмотный было нуль угрожающего. Вид у него был подчеркнуто медицинский, да ми инда пришло во голову нелепое оборот «урологическое кресло».

– Простите, – обратился аз многогрешный ко Володину, – сие что, равно убирать гаротта, насчёт которой вам говорили?

Володин немногословно глянул для меня равно кивнул бери дверь. Я повернул голову. У двери стоял Мура Тимурович.

– Гаротта? – переспросил возлюбленный равно поднял брови. – Гаротта, кабы неграмотный ошибаюсь, – сие кресло, бери котором во средневековой Испании казнили удушением, да? Какое мрачное, угнетенное понимание окружающей реальности! Впрочем, вам, Петр, теперича делали утреннюю инъекцию, эдак ась? дивиться нечему, так вы, Владимир? Я удивлен, удивлен.

Тараторя всегда это, Тимурка Тимурович жестом велел Жербунову со Барболиным удалиться, а самолично прошел возьми середину комнаты.

– Это никакая малограмотный гаротта, – сказал он. – Это обычная ложе с целью наших сеансов пакетный терапии. Вы, Петр, близ одном таком сеансе ранее присутствовали, вмиг затем вашего возвращения изо изолятора ко нам, однако капитал у вы было в экий степени сложное, что такое? вероятно не ли ваш брат возьми хоть как бы помните.

– Отчего же, – сказал я, – помню кое-что.

– Тем лучше. В двух словах автор этих строк напомню вам, что-то в этом месте происходит. Метод, некоторый ваш покорнейший слуга разработал равным образом применяю, условно дозволено прозвать турбоюнгианством. С воззрениями Юнга вы, разумеется, знакомы…

– Простите, кого?

– Карла Густава Юнга. Хорошо, аз многогрешный вижу, зачем ваша сумасшедшая усилия подвергается сильной цензуре со стороны ложной личности. А потому ваша ложная субъект живет году на восемнадцатом тож девятнадцатом, отнюдь не требуется удивляться, почто ваш брат для него в духе бы отнюдь не помните. Хотя, может быть, вам равно получи и распишись самом деле для Юнга неграмотный слышали?

Я от достоинством пожал плечами.

– Упрощенно говоря, был эдакий психарь за имени Юнг. Его терапевтические методы основывались получай адски простом принципе. Он добивался того, в чем дело? нате катеноид сознания пациента гладко поднимались символы, объединение которым равно не грех было назначать диагноз. Я имею во виду, расшифровав их.

Тут Мура Тимурович хитроумно улыбнулся.

– А во у меня технология немножко другой, – сказал он, – добро бы основа та же. Понимаете, до Юнгу вы требуется было бы тащить куда-нибудь на Швейцарию, во горношахтный санаторий, прилунять затем во шезлонг, входить во долгие беседы равно прожидать который его знает сколечко времени, сей поры сии символы начнут подниматься. Мы такого отнюдь не можем. Мы вы заместо шезлонга сажаем вона сюда, – Тима Тимурович указал получи и распишись кушетку, – впоследствии делаем укольчик, а впоследствии ранее смотрим получи и распишись символы, которые начинают идти во б-а-альшом количестве. А дальше сделано наше деяние – дешифровать да лечить. Понятно?

– Более-менее, – сказал я. – И как бы а ваша сестра их расшифровываете?

– А ваш брат самочки увидите, Петр, сами. Сеансы у нас проводятся за пятницам, этак ась? сквозь три… нет, от фошка недели – ваша очередь. Кстати, хочу вас сказать, который жду сего вместе с нетерпением – из вами адски любопытно работать, очень. Хотя это, конечно, относится ко во всех отношениях вам, мои друзья.

Тимурка Тимурович улыбнулся, обдав всю комнату горячей волной любви, в рассуждении сего поклонился равно пожал своей правой рукой левую.

– А в эту пору минута получи занятия, – сказал он.

– На какие занятия? – спросил я.

– Так ведь, – симпатия посмотрел для часы, – супруг второго уже. Лечебно-эстетический практикум.

Если безграмотный расчислять разбудивших меня водно-психологических процедур, ни ложки тягостнее сего лечебно-эстетического практикума постигать ми неграмотный доводилось – хотя, возможно, повод была во уколе. Практикум проходил во комнате, смежной от нашей палатой. Комната буква была крупный да полутемной; долговременный столик во ее углу был завален кусками разноцветного пластилина, уродливыми глиняными лошадками что-то тех, зачем лепят образно одаренные дети, бумажными моделями кораблей, поломанными куклами равно мячами. В центре стола помещался великий гипсовый женская грудь Аристотеля, а напротив, получи четырех затянутых коричневой клеенкой стульях, из планшетами бери коленях сидели мы. Эстетическая лечение заключалась во том, в чем дело? ты да я рисовали настоящий герма привязанными ко планшетам карандашами, которые для тому а были закатаны во мягкую черную резину.

Володин равно Сердюк остались во своих полосатых пижамах, а Марийка снял куртку равно часть награду нее маечку не без; длинным, примерно вплоть до пупа, вырезом. Все они, видимо, сделано привыкли для этой процедуре равным образом стоически водили своими карандашами соответственно картону. На любой событие моя особа нашел нерадивый беглый набросок, а после отложил планшет равным образом стал смотреть в области сторонам.

Укол, несомненно, продолжал сказываться – со мной происходило так же, сколько равным образом во ванной. Я безвыгодный ловок был понимать очевидность на ее полноте. Элементы окружающего решетка появлялись на оный момент, в отдельных случаях возьми них падал мои взгляд, равно у меня росло головокружительное чувство, что-то собственно моего воззрение да создает их.

Я одновременно заметил, который стены комнаты увешаны рисунками держи небольших листках бумаги. Среди них попадались прелюбопытные.

Часть изо них самоочевидно принадлежала Марии. Это были самые неумелые, только в чем дело? не детские каракули, идеже на разных вариантах повторялась положение аэроплана, украшенного мощным фаллическим выступом. Иногда настоящий самолет оказывался стоящим бери хвосте, равным образом портрет приобретало христианские обертона, довольно, впрочем, кощунственные. В целом рисунки Марии были малоинтересны.

Зато иной период показался ми любопытным впредь до чрезвычайности, равным образом невыгодный всего потому, что-нибудь его составитель обладал несомненным художественным дарованием. Это были рисунки, объединенные японской темой. Она была представлена недавно странно, неритмично – относительная рисунков, семь alias восемь, ровно пытались восстановить так виденное изображение: самурая от двумя мечами да нецензурно оголенной нижней долею тела, стоящего в краю обрыва от камнем для шее. Еще двойка либо три рисунка изображали тишина всадников бери фоне далеких гор – много были нарисованы со удивительным мастерством на традиционном японском духе. Лошади получай сих изображениях были привязаны ко деревьям, а спешившиеся всадники во широких разноцветных одеяниях, сидя близ держи траве, пили изо каких-то плошек. Самое сильное эффект держи меня произвел узор нате эротическую тему – избавленный дядя на крохотной синей шапочке да отдающаяся ему отроковица от широкоскулым славянским лицом. В этом лице было нечто жуткое.

– Простите, господа, – неграмотный выдержал я, – а кому принадлежат сии работы нате японскую тему?

– Семен, – спросил Володин, – кому твои рисунки принадлежат? Наверно, больнице?

– Это ваши, правитель Сердюк?

– Мои, – ответил Сердюк да посмотрел нате меня неласково своими ярко-голубыми глазами.

– Восхитительно, – сказал я. – Только, пожалуй, маленечко мрачно.

Он ничто отнюдь не ответил.

Третья партия рисунков – принадлежащая, как бы автор этих строк догадался, Володину, – была адски неконкретной равным образом импрессионистической до исполнению. Здесь равным образом была сквозная тема: какие-то три размытых темных силуэта около вспышки огня да нисходящий сверху них свыше стела света. По композиции сие напоминало известную картину не без; тремя охотниками у костра, всего только после самолет в дальнейшем разрыва во этом костре фугасного снаряда.

Я посмотрел в другую стену равно вздрогнул.

Это был, наверно, самый резкий почин Deja Vu на моей жизни. С первого взгляда получи и распишись двухметровый картон, вымощенный крохотными разноцветными фигурами, моя персона почувствовал свою глубокую соединение от сим странным объектом. Встав со стула, мы подошел ко нему.

Мой зрение упал держи верхнюю кусок картона, идеже помещалось вещь напоминающее проект сражения, в духе их заурядно рисуют во учебниках истории. В центре плана помещался штрихованный кубовый овал, держи котором было масштабно написано «ШИЗОФРЕНИЯ». К нему на шли три широких красных стрелки – одна стойком упиралась на овал, а двум другие, изгибаясь, впивались на его бока. На стрелках было написано «инсулин», «аминазин» равно «сульфазин», а ото овала наверх уходила прерывистая синяя стрелка, лещадь которой было написано «болезнь отступает». Изучив текущий план, автор этих строк перевел лицезрение держи картина снизу.

Множеством действующих лиц, обилием деталей равным образом запутанностью изображения симпатия напоминал иллюстрацию для роману Толстого «Война равно Мир» – моя особа имею на виду такую иллюстрацию, держи которой поместились бы всё-таки герои романа да до этого времени его действие. И одновр`еменно картина был бог детским по части своей природе, вследствие этого который получи нем, эдак но точно, в качестве кого бери рисунках детей, церемония нарушались весь законы планы на будущее равно смысла. Правую порцион картона занимало портрет большого города. Увидев ярко-желтый маковица Исаакия, пишущий эти строки понял, аюшки? сие Петербург. Его улицы, в некоторых местах нарисованные подробно, а там и тут не мудрствуя лукаво обозначенные линиями, на правах держи плане, были заполнены стрелками да пунктирами, безусловно изображавшими траекторию чьей-то жизни. От Петербурга пунктирный отблеск вел на такую а приближенно Москву, находящуюся нисколько рядом. В Москве были монументально выделены всего-навсего двум места – Тверской улица равно Ярославский вокзал. От вокзала вела тоненькая двойная паутинка железной дороги, которая, приближаясь ко центру картонного листа, расширялась, увеличивалась равным образом становилась объемной, превращаясь на рисунок, реализованный более-менее до законам перспективы. Рельсы уходили ко заросшему ярко-желтой пшеницей горизонту, а сверху сих рельсах, на облаках дыма равно пара, стоял поезд.

Поезд был нарисован подробно. Паровоз был разворочен несколькими прямыми попаданиями снарядов; изо дыр во его бочкообразном теле валили тяжелые клубы пара, а изо кабины свешивался усопший машинист. За паровозом виднелась подиум со стоящим возьми ней броневиком (надо ли говорить, как бы забилось на моей буфера сердце), пулеметная минарет которого была повернута ко желтым волнам пшеницы. Люк башни был открыт, да надо ним виднелась сокращенно остриженная единица Анны. Ребристый нос пулемета изрыгал свет на сторону поля, камо указывала сабля Чапаева, стоящего получи и распишись платформе возле вместе с броневиком. Чапаев был одет во высокую папаху равным образом какой-то косматый угольный плащ, скрепленный для шее равным образом опускающийся по пят; его поза, пожалуй, была жирно будет театральной.

Поезд держи рисунке лишь только нескольких метров безграмотный дошел накануне железнодорожной станции, большая порцион которой осталась вслед за краем листа; заметно было всего обведение платформы равно табличка со словами «Станция Лозовая».

Я попытался сыскать нате рисунке врагов, на которых строчила изо своей башенки Анна, – же увидел только лишь бездна примерно набросанных силуэтов, приблизительно в соответствии с рамена скрытых высокой пшеницей. Оставалось такое впечатление, аюшки? доксограф сего изображения неграмотный аспидски представлял себе, вместе с кем да с какой радости ведутся боевые действия. Что но касалось самого сего автора, так получай его счисление у меня, ко сожалению, оставалось немножко сомнений.

Крупными печатными буквами лещадь рисунком было написано:

БОЙ НА СТАНЦИИ ЛОЗОВАЯ.

Рядом прочий рукой было добавлено:

ЧАПАЕВ В БУРКЕ, А ПЕТЬКА В ДУРКЕ.

Я впопыхах повернулся для остальным.

– Послушайте, господа, вас малограмотный кажется, в чем дело? сие серия таким образом после граница того, ась? ведется в ряду порядочными людьми, а? Что, даже если автор этих строк начну творить ведь а самое? А? Что будет?

Володин да Сердюк отвели глаза. Маруня нашел вид, аюшки? неграмотный слышит. Некоторое минута ваш покорнейший слуга смотрел нате них, пытаясь понять, кто именно ес эту гадость, только ни единственный этак да невыгодный выдал себя. Впрочем, когда честно, сие невыгодный особняком меня волновало, да на большенный степени мое протест было напускным. Куда более меня занимал рисунок, рядом первом взгляде получай кой автор этих строк испытал чувство какой-то незавершенности. Повернувшись для картону, автор этих строк некоторое минута пытался понять, который как меня тревожит. Кажется, сие был площадь посреди схемой сражения равно поездом, идеже до идее было сварог – немаленький обрубок картона неграмотный был вничью заполнен, равно по поводу сего рождалось чувство какой-то засасывающей пустоты. Подойдя ко столу, моя персона нашарил середи валяющегося нате нем хлама остаток сангины равно почти не цельный угольно-черный стержень.

Следующие тридцать минут ушли у меня получи и распишись то, ради забить бог надо пшеничным полем черными кляксами шрапнельных разрывов. Рисовал моя персона их одинаково – густо-черное, закрашенное углем тучка да разлетающиеся во неодинаковые стороны стрелы осколков, оставляющих следовать на лицо длительный сангиновый след.

Результат оказался беда похож для известное основание Ван Гога, названия которого автор этих строк малограмотный помнил, идеже по-над пшеничным полем чернело обилие ворон, похожих получи и распишись грубые да жирные буквы «V». Я подумал что касается том, как безысходна участь художника во этом мире. Эта мысль, доставившая ми в первую очередь какое-то горькое наслаждение, предисловий показалась непереносимо фальшивой. Дело было безвыгодный только лишь на ее банальности, только равным образом во какой-то ее корпоративной подлости: совершенно человечество искусства этак иначе говоря `иначе повторяли ее, выделяя себя на какую-то особую экзистенциальную касту, а почему? Разве судьбы пулеметчицы или, например, санитара имели остальной исход? Или на них было поменьше мучительного абсурда? Да равно ужели связана неизмеримая несчастье существования от тем, нежели не что-нибудь иное человеку надобно работать на жизни?

Я повернулся для своим соседям. Сердюк равно печальная были поглощены бюстом Аристотеля (Мария с напряжения пусть даже высунул из рта нагар языка), а Володин чутко смотрел сверху то, что меняется картина возьми моем картоне. Поймав в себя моего взгляд, симпатия вопрошающе улыбнулся.

– Володин, – заговорил я, – позволите показать вас безраздельно вопрос?

– Сделайте одолжение.

– Кто вас по мнению профессии?

– Я предприниматель, – сказал Володин. – Как безотлагательно говорят, новомодный русский. Во всяком случае, был. А оттого вас спрашиваете?

– Я знаете что касается нежели подумал… Вот слышно – злосчастие художника, зрелище художника. А с каких щей не кто иной художника? Как-то нечестно. Понимаете, на нежели дело, – художники ведь заметные фигуры, равным образом вследствие чего происходящие со ними беды делаются известными равным образом попадают в всеобщее обозрение. А аль вспомнят относительно каком-нибудь… Нет, что касается предпринимателе могут… Ну скажем, в рассуждении машинисте поезда? Как бы трагична ни была его жизнь?

– Вы, Петр, не вдаваясь в подробности отнюдь не не без; того бока заходите, – сказал Володин.

– Как это?

– Вы понятки путаете. Трагедия происходит невыгодный не без; художником равным образом невыгодный со машинистом поезда, а во уме художника тож машиниста поезда.

– Простите?

– Прощаю, прощаю, – промурлыкал Володин равно склонился надо своим планшетом.

Несколько секунд фразы Володина неграмотный доходили по меня, а в дальнейшем моя особа понял, сколько возлюбленный хотел сказать. Но ради умственной вялости, вызванной уколом, они отнюдь не вызвали умереть и малограмотный встать ми никакого отклика.

Вернувшись для своему картону, автор изобразил по-над полем небольшую толику столбов густого черного дыма, для которые у меня ушел сполна уголь. Вместе со пятнами шрапнельных разрывов во небе они придали картине какую-то грозную безнадежность. Мне отсюда следует безвыгодный по части себе, равным образом моя особа принялся усердно закрывать глазом никак не окинуть маленькими фигурками всадников, несущихся через пшеницу напересечку атакующим.

– В вы пропадает баталист, – заметил Володин, каковой эпоха ото времени отрывался с своего планшета, в надежде запустить взор возьми выше- картон.

– Кто бы говорил, – ответил я. – Это опять-таки ваша милость неустанно рисуете самовоспламенение на костре?

– Взрыв во костре?

Я показал получи и распишись стену, идеже висели рисунки.

– Если ваша сестра находите, ась? сие по-видимому нате подрыв во костре, ведь заявить ми нечего, – ответил Володин. – Просто нечего.

Мне показалось, в чем дело? спирт обиделся.

– А что-то а это?

– Это подъём небесного света, – ответил он. – Разве отнюдь не видно, в чем дело? некто приходит в частности сверху? Там но преднамеренно подрисовано.

В моей голове пронеслось серия последовательных умозаключений.

– Как моя персона понимаю, со сим небесным светом вас тута равно лежите?

– Правильно понимаете, – сказал Володин.

– Неудивительно, – приветливо сказал я. – Я зараз почувствовал, который ваша сестра особа необычный. А что такое? то-то и есть вас инкриминируют? То, что-нибудь вас настоящий вселенная видели? Или то, ась? пытались выболтать относительно нем другим?

– То, который мы им являюсь, – сказал Володин. – Как большей частью на таких случаях.

– Ну, сие вы, аз многогрешный полагаю, шутите, – сказал я. – А кабы серьезно?

Володин пожал плечами.

– Было у меня неуд ассистента, – сказал он, – вашего ориентировочно возраста. Такие, знаете, ассенизаторы реальности. Сейчас не принимая во внимание сего на бизнесе нельзя. Кстати, они тогда равным образом нарисованы – видите, смотри сии двум тени? Да. И, короче, взял пишущий эти строки себя после обычай из ними об высоких материях говорить. И видишь единодержавно однова что-то около получилось, что-то поехали да мы не без; тобой во лес, равно показал мы им… Не знаю даже, в качестве кого объяснить… Все наравне есть. Да да далеко не показывал пусть даже – самочки по сию пору увидели. Короче, тогда текущий минута равно нарисован. И круглым счетом сие возьми них подействовало, что такое? путем неделю падлячиться побежали. Причем какие идиоты – держи каждом до десятеро жмуриков, а всегда эквивалентно решили, аюшки? согласно сравнению от тем, касательно нежели они доложат, сие ерунда. Подлые у нынешнего человека инстинкты, скажу пишущий эти строки вам.

– Вы правы, – ответил я, одновременно задумавшись в отношении своем.

На ланч Барболин привел нас на маленькую столовую, чем-то похожую нате комнату со ванными, – всего-навсего возмещение них после этого были один к одному пластиковые столы да окошечко раздачи. Накрыт был всего только сам с столов. За едой наш брат только что такое? не малограмотный говорили. Когда автор доел отвар да принялся из-за кашу, ваш покорный слуга сразу заметил, что-нибудь Володин, отодвинув свою тарелку, напряженно бери меня смотрит. Сначала аз многогрешный пытался никак не реверсировать сверху сие внимания, а дальше отнюдь не выдержал, поднял лицезрение равным образом развязно уставился ему во глаза. Он враждебно улыбнулся – во часть смысле, который его воззрение безвыгодный означал сносно дурного – равным образом сказал:

– Знаете, Петр, у меня такое чувство, что-то да мы со тобой вместе с вами виделись близ жуть важных на меня обстоятельствах.

Я пожал плечами.

– У вы ненароком недостает такого знакомого от красным лицом, тремя глазами равно ожерельем с черепов? – спросил он. – Который посреди костров танцует? А? Еще высоконький такой? И кривыми саблями машет?

– Может бытовать равно есть, – сказал пишущий эти строки вежливо, – а отнюдь не могу понять, об кусок не почто иное вас говорите. Знаете, куда общие черты. Кто благоугодно может оказаться.

– Понятно, – сказал Володин да склонился надо своей тарелкой.

Я протянул руку для чайнику, ради залить чаю во стакан, же отвергающая покачал головой.

– Не советую, – сказал дьявол тихо. – Бром. Пропадет естественная сексуальность.

Впрочем, Володин вместе с Сердюком пили данный вероятно равно как ни во нежели далеко не бывало.

После обеда да мы от тобой вернулись на палату, равным образом Барболин моментально неизвестно куда ушел. Трое моих соседей, видимо, привыкшие для здешнему режиму, уснули примерно махом потом того, равно как легли во приманка кровати. Я растянулся для спине да долгое сезон глядел во потолок, наслаждаясь редким для того себя состоянием полного безмыслия – оно, возможно, было последним следствием утреннего укола.

Собственно, неграмотный в корне верой и правдой было именовать его безмыслием добро бы бы согласно праздник без затей причине, который мое сознание, без остатка освободясь через мыслей, продолжало откликаться держи внешние раздражители, ни почти каким видом малограмотный рефлексируя согласно их поводу. А от случая к случаю пишущий эти строки замечал полное лишение мыслей во своей голове, сие само за себя сделано было мыслью относительно том, аюшки? мыслей нет. Выходило, который подлинное заочно мыслей невозможно, вследствие чего почто казаться никак не может взяться зафиксировано. Или позволяется было сказать, почто оно аутентично небытию.

Это было чудесное состояние, во высшей степени непохожее держи рутинное внутреннее тикание обыденного ума. Кстати, меня всякий раз поражала одна черта, свойственная людям, никак не отдающим себя отчета на собственных психических процессах. Такой смертный может долгое период отираться во изоляции через внешних раздражителей, никак не постигать никаких реальных потребностей – равным образом на нем, безо всякой видимой причины, внезапно возникает спонтанный псих процесс, тот или иной заставляет его затевать непредсказуемые поведение во окружающем мире. Дико, надо быть, сие выглядит интересах внешнего наблюдателя: лежит себя таковский особа возьми спине, лежит час, другой, третий, равно против всякого чаяния вскакивает, сует шлепанцы на ноги да отбывает во неизвестном направлении лишь только потому, почто его помысел в области неясной причине (а может да общий помимо причин) устремилась сообразно некоему произвольному маршруту. А тем далеко не менее таких людей большинство, да вот поэтому и есть сии лунатики определяют судьбу нашего мира.

Вселенная, простиравшаяся нет слов совершенно стороны около моей койки, была полна разнообразнейших шумов. Некоторые с них автор этих строк узнавал – шум молотка этажом выше, доносящиеся издалека удары глаза почти ветром, крики ворон, – так совершенно но источник большинства звуков было неясным. Поразительно, почем нового мгновенно а открывается человеку, есть смысл только лишь держи одну секунду разграбить заполненное окаменелым хламом сознание! Неясно даже, отколе приходит большая порция звуков, которые да мы со тобой слышим. Что а в таком разе беседовать о во всех отношениях остальном, который-нибудь лейтмотив сноровить откопать объяснения нашей судьбе равным образом нашим поступкам, основываясь получи и распишись книга немногом, что, вроде нам кажется, наш брат знаем! С таким а успехом не запрещается пробовать втолковать внутреннюю житьё-бытьё заграничный обида бредовыми социальными выкладками, что сие делал Мура Тимурович, подумал моя особа равным образом одновременно вспомнил относительно толстом томе своего дела, тот или иной лежал у него для столе. Потом ваш покорнейший слуга подумал по отношению том, ась? Барболин, уходя, забыл запереть дверь. И мгновенно же, после какую-то долю секунды, на моей голове возник буйный план.

Я огляделся по части сторонам. С основания тихого часа выздороветь безвыгодный не столь двадцати минут, равным образом трое моих соседей спали. Все башня тоже, казалось, заснуло – следовать однако сие срок мимо двери во нашу палату невыгодный прошел ни единодержавно человек. Аккуратно сбросив вместе с себя одеяло, мы сунул шлепанцы на шлепанцы, встал равно тайно добрался перед двери во коридор.

– Куда? – долетел шум со спины.

Я обернулся. Из угла держи меня хозяйственно смотрел око Марии – дьявол был виден насквозь узкую амбразуру во одеяле, которым оный накрылся из головой.

– В туалет, – таким но на ухо сказал я.

– Не гусарь, – прошептал Мария, – иди в все цифра стороны горшок. Поймают – кальпа изолятора.

– Лучше стоя, нежели получи и распишись коленях, – прошептал ваш покорный слуга на протест да выскользнул во коридор.

Он был пуст.

Я глухо как в танке помнил, что-то комплект Тимура Тимуровича располагается недалеко какого-то высокого полукруглого окна, мгновенно ради которым видна куща огромного дерева. Коридор, во котором пишущий эти строки стоял, издали впереди поворачивал вправо, равным образом возьми линолеуме на этом месте лежали яркие блики дневного света. Пригибаясь, моя особа добрался до самого поворота равно увидел окно. Дверь во комнатат автор этих строк равно как за единый вздох узнал за роскошной золоченой ручке.

Несколько секунд автор этих строк стоял, приложив слух для скважине перед этой ручкой. Из кабинета малограмотный доносилось ни звука. Наконец автор решился да крохотку приоткрыл дверь. Кабинет был пуст. На столе лежало малость папок, однако моей, которая была самой яснополянский мудрец (я славно запомнил ее наружный вид), в прежнем месте неграмотный было.

В отчаянии автор огляделся до сторонам. Расчлененный правитель от плаката посмотрел в меня вместе с бесчеловечным оптимизмом; ми отсюда следует слабо равным образом страшно. Отчего-то моя особа подумал, что-нибудь на туалет то-то и есть войдут санитары. Я ранее косой был оборотиться равно выпорхнуть на коридор, по образу внезапно заметил, зачем какая-то раскрытая папусенька лежит около разложенными для столе бумагами.

«Назначен тариф инъекций таурепама предварительно водными процедурами. Цель – пресечение речедвигательных функций из одновременной активизацией психомоторного комплекса…»

Еще было сколько-нибудь латинских слов. Сдвинув сии бумаги на сторону, пишущий эти строки перевернул картонный створка да прочел для нем:

«ДЕЛО: ПЕТР ПУСТОТА»

Я сел во шезлонг Тимура Тимуровича.

Самая первая партитура – отдельная тетрадка, вложенная на папку, – была так давней, что-нибудь фиолетовые чернила, которыми симпатия была сделана, выцвели равно приобрели какой-то знаменательный цвет, вроде сие иногда на документах, идеже слово по части людях, ни одного изо которых сделано искони перевелся во живых. Я углубился на чтение.

«В раннем детстве жалоб сверху психические отклонения безвыгодный поступало. Был жизнерадостным, ласковым, общительным мальчиком. Учился хорошо, увлекался сочинением стихов, безграмотный представляющих особ. эстетич. ценности. Первые патолог. отклонен. зафиксированы на возрасте возле 04 лет. Отмечается необщительность равным образом раздражительность, никак не связанная от внешними причинами. По выражению родителей, „отошел с семьи“, находится во состоянии эмоц. отчуждения. Перестал приветствоваться вместе с товарищами – зачем объясняет тем, сколько они дразнят его фамилией „Пустота“. То же, по мнению его словам, проделывала да училка географии, стократно называвшая его пустым человеком. Существенно снизилась успеваемость. Наряду от сим начал увеличенно декламировать философскую литературу: сочинения Юма, Беркли, Хайдеггера – все, идеже тем не в таком случае — не то иным образом рассматриваются философские аспекты пустоты равным образом небытия. В результате начал „метафизически“ определять ценность самые простые события, заявлял, в чем дело? за пределами сверстников во „отваге жизненного подвига“. Стал сплошь и рядом обходить уроки, впоследствии аюшки? свои вынуждены были использовать ко врачу.

На соединение из психиатром пусть будет так легко. Доверчив. О своем внутреннем мире заявляет следующее. У него в наличии „особая доктрина мироощущения“. Больной „сочно равно долго“ размышляет что касается всех окружающих объектах. Описывая свою психическую деятельность, заявляет, что-то его мысль, „как бы вгрызаясь, углубляется на сущность того alias иного явления“. Благодаря ёбаный особенности своего мышления на состоянии „анализировать первый попавшийся поручаемый вопрос, каждое слово, каждую букву, раскладывая их по мнению косточкам“, притом на голове у него существует „торжественный скопление многих «Я»“, ведущих дебаты средь собой. Стал вусмерть нерешителен, что такое? обосновывает, во-первых, опытом „китайцев древности“, а во-вторых, тем, который „трудно разобраться во вихре гамм равным образом красок внутренней противоречивой жизни“. С иной стороны, по мнению собственным словам, обладает „особым взлетом свободной мысли“, которая „возвышает его надо всеми остальными мирянами“. В своя рука не без; сим жалуется возьми одиночество да непонятость окружающими. По словам больного, ни один человек невыгодный на силах воображать со ним „в резонанс“.

Полагает, в чем дело? станется наблюдать равно чуять недоступное „мирянам“. Например, во складках шторы сиречь скатерти, во рисунке обоев равным образом т.д. различает линии, узоры равным образом формы, дающие „красоту жизни“. Это, в области его словам, является его „золотой удачей“, ведь кушать тем, про что такое? симпатия каждодневно повторяет „подневольный акт существования“.

Считает себя единственным наследником великих философов прошлого. Подолгу репетирует „речи пред народом“. Помещением на психиатрическую больницу невыгодный тяготится, беспричинно на правах уверен, почто его „саморазвитие“ хорэ вышагивать „правильным путем“ свободно ото места обитания».

Кто-то подчеркнул порядочно фиолетовых словосочетаний жирным синим карандашом. Я перевернул страницу. Дальнейший машинопись был озаглавлен «Органолептические показания». В нем был приметный избыток латинских слов. Я стал быстро перевертывать страницы. Тетрадь, исписанная фиолетовым, ажно отнюдь не была подшита на папку – правильнее всего, возлюбленная перекочевала на нее изо какого-то другого дела. Перед следующим, самым толстым во папке блоком, была вставлена страница, бери которой ваш покорный слуга прочел:

ПЕТЕРБУРГСКИЙ ПЕРИОД

(Условное ярлык в области самой устойчивой характеристике бреда. Повторная госпитализация)

Но моя персона малограмотный успел разобрать ни трепотня с следующий части. За дверью послышался визг Тимура Тимуровича, хоть сколько-нибудь раздосадованно объяснявшего неизвестному собеседнику. Быстро приведя бумаги держи столе приблизительно во так а положение, во котором они лежали прежде мои прихода, моя персона кинулся ко окну – по какой-то причине ми пришло на голову пропасть вслед за шторой. Но симпатия висела примерно солидно для стеклу.

Голос Тимура Тимуровича бубнил нимало поблизости с двери – кажется, дьявол делал выволочку кому-то изо санитаров. Подкравшись для двери, моя персона поглядел во замочную скважину. Видно пусто неграмотный было – похоже, домовладыка кабинета равным образом его товарищ стояли на нескольких метрах из-за углом.

Дальнейшие мои поведение были во значительной степени инстинктивными. Я ахнуть малограмотный успеешь вышел изо кабинета, бери цыпочках перебежал для двери назло равно нырнул во какой-то неприятный варварский чулан, оказавшийся после нею. Я ес сие в духе крат вовремя. Разговор вслед за домиком стих, равно помощью помедли железный Тимурович появился на узком сегменте пространства, видимого насквозь щель. Негромко матюкнувшись, симпатия скрылся на кабинете. Досчитав впредь до тридцати пяти (непонятно, благодаря тому в частности впредь до тридцати пяти – на моей жизни ни плошки сроду безвыгодный было связано вместе с сим числом), автор этих строк выскочил на пергола равным образом тишком побежал для своей палате.

Никто неграмотный заметил мой возвращения – катакомба был пуст, а мои соседи спали. Через порядочно минут задним числом того вроде моя особа лег на кровать, в области коридору пронеслись мелодичные сигналы подъема; едва вдруг не без; ними вошел Барболин равным образом сказал, в чем дело? на палате будут изнурять тараканов, благодаря тому ныне у нас бросьте другой лечебно-эстетический практикум.

Видимо, климат сумасшедшего на хазе рождает во человеке покорность. Никто да неграмотный подумал забунтовать не так — не то сказать, который чертовски изображать Аристотеля столько времени подряд. Только Маруня пробормотал себя лещадь что на витрине самую малость неразборчиво-мрачное. Я заметил, что такое? проснулся дьявол во дурном расположении духа. Возможно, ему отчего-то приснилось – приёмом в дальнейшем пробуждения симпатия принялся ознакомляться свое отбивание во зеркале сверху стене. Похоже, оно ему далеко не бог понравилось – порядком минут возлюбленный массировал кожу около глазами, вращая около них пальцами.

С большим опозданием появившись на комнате эстетического практикума, спирт хоть равно безвыгодный подумал видеть Аристотеля, в духе сие покорно начали свершать остальные, на книжка числе да я. Сев во углу, дьявол обвязал кругом головы желтую ленту, которая, видимо, должна была заступиться прическу с бушующих во его психическом измерении ветров, да стал осматривать нас от таким видом, предлогом впервинку нас увидел.

Не знаю, во вкусе относительно ветра, только тучи во комнате сгущались явно. Володин со Сердюком безграмотный обращали получай Марию никакого внимания, равным образом ваш покорнейший слуга решил, ась? бесполезно придаю такое ценность мелочам. Но целое а тишь тяготило меня, равно аз многогрешный решил его нарушить.

– Простите, хозяин Сердюк, вам невыгодный оскорбит, когда автор попытаюсь не без; вами заговорить? – спросил я.

– Что вы, – галантерейно ответил Сердюк, – сделайте одолжение.

– Ради Бога, никак не сочтите муж альтернатива нетактичным, да после что-нибудь ваша милость семо попали?

– За отрешенность, – сказал Сердюк.

– Неужели? А нешто могут госпитализировать из-за отрешенность?

Сердюк смерил меня длинным взглядом.

– Оформили в духе суицидально-бродяжнический дисфория получай фоне белой горячки. Хотя аюшки? сие такое, ноль без палочки далеко не знает.

– Ну-ка расскажите поподробнее, – попросил я.

– Чего рассказывать. Лежал ваш покорнейший слуга себя во одном подвале получи и распишись Нагорном шоссе. Причем сообразно абсолютно личным равным образом жуть важным обстоятельствам лежал, на полном мучительном сознании. А тутовник легаш не без; фонарем да автоматом. Документы спрашивает. Ну, пишущий эти строки предъявил. Он, понятно, денег попросил. Я ему дал однако что-нибудь было – тысяч двадцать. Так симпатия копейка взял, а всегда мнется, неграмотный уйдет никак. Мне бы ко стене обратиться равным образом оборона него забыть, круглым счетом отсутствует – на болтание от ним полез. Что сие ты, говорю, бери меня мигалки вылупил, alias тебе наплаву бандитов мало? А страж закона попался трепливый – впоследствии оказалось, спокойный агрофак кончал. Почему, говорит, их затем много. Только они что-то около отнюдь не нарушают. Я его спрашиваю – сие как? Вот так, говорит. Нормальный бандит, возлюбленный что? Смотришь получай него да видишь, что-нибудь некто всего лишь равным образом думает, наравне бы ему кого решить равно ограбить. Тот, кого ограбили, говорит некто дальше, равно как эдак далеко не нарушает. Лежит себя из проломленным черепом равно думает – такие дела, ограбили. А твоя милость смотри лежишь – сие некто ми говорит, – да видно, который твоя милость нечто такое думаешь… Как предлогом твоя милость закачаешься все, сколько вокруг, безграмотный веришь. Или сомневаешься.

– Ну а вы? – спросил я.

– Ну а в чем дело? я, – сказал Сердюк. – Я ему возьми равно скажи: а может, моя особа в самом деле сомневаюсь. Говорили но восточные мудрецы, аюшки? вселенная – сие иллюзия. Про восточных мудрецов я, понятно, этак сказал, чтоб в его уровне было. Примитивно. Тут некто покраснел пусть даже равно говорит: сие который но получается? Я во университете корочки за Гегелю писал, а нынче хожу тогда вместе с автоматом, а твоя милость по какой-то причине после прочитал на «Науке да религии» да думаешь, что такое? можешь залезть во подвальчик да во реальности таблица сомневаться? Короче, дисфемизм вслед за слово, вначале ко ним, а позже сюда. У меня для животе ранка была – осколком бутылки порезался, – беспричинно вот, они эту царапину наравне самоубийство оформили.

– А автор этих строк бы тех, – врасплох вмешался Мария, – кто такой во реальности решетка сомневается, не выделяя частностей бы судил. Им безграмотный во сумасшедшем доме место, а на тюрьме. Или уже плоше где.

– Это почему? – спросил Сердюк.

– Объяснить? – недружественно спросил Мария. – Ну поди сюда, объясню.

Встав со своего места поблизости двери, симпатия подошел для окну, дождался Сердюка да показал мускулистой рукой наружу.

– Вон видишь, «Мерседес-600» стоит?

– Вижу, – сказал Сердюк.

– Тоже, скажешь, иллюзия?

– Вполне вероятно.

– Знаешь, кто именно бери этой иллюзии ездит? Коммерческий глава нашего дурдома. Зовут его Вовчик Малой, а погоняло у него Ницшеанец. Ты его видел?

– Видел.

– Что что касается нем думаешь?

– Ясное дело, бандит.

– Так твоя милость задумайся – настоящий бандит, может быть, десятеро единица убил, чтоб такую машину себя купить. Так что-нибудь же, сии цифра личность безуспешно жизни домашние отдали, разве сие иллюзия? Что молчишь? Чувствуешь, нежели деятельность пахнет?

– Чувствую, – сумрачно сказал Сердюк равно вернулся нате нестандартный стул.

Мария, видимо, в свою очередь ощутил любовь ко рисованию. Взяв изо угла особый планшет, некто сел подле из остальными.

– Нет, – сказал он, прищуренным глазом вглядываясь на груди Аристотеля, – даже если твоя милость отсюдова истощиться когда-нибудь хочешь, требуется газеты произносить равно эмоции близ этом испытывать. А никак не во реальности таблица сомневаться. Это подле советской начальник автор жили посреди иллюзий. А теперь поднебесная стал реален равным образом познаваем. Понял?

Сердюк безмолвно рисовал.

– Что, далеко не согласен?

– Трудно сказать, – ответил Сердюк мрачно. – Что реален – никак не согласен. А зачем познаваем, моя персона да самолично сыздавна догадался. По запаху.

– Господа, – заговорил я, чувствуя, почто назревает контры равно пытаясь увести пара слов куда-нибудь возьми нейтральную территорию, – а вам отнюдь не знаете, благодаря тому сие наш брат рисуем не что такое? иное Аристотеля?

– Так сие Аристотель? – сказал Мария. – То-то видимость эдакий серьезный. А нечистый дух знает почему. Наверно, первый, который им сверху складе попался.

– Не дури, Мария, – сказал Володин. – Тут никаких случайностей малограмотный бывает. Ты как-никак только лишь который самовластно всегда движимость своими именами назвал. Мы благодаря этому до сей времени на дурке сидим? Нас в этом месте ко реальности отдать обратно хотят. И Аристотеля сего автор вследствие чего не кто иной да рисуем, ась? сие спирт – осязаемость не без; шестисотыми «мерседесами», много ты, Мария, выписаться хочешь, придумал.

– А что, по него ее безвыгодный было? – спросил Мария.

– До него неграмотный было, – отрезал Володин.

– Это как?

– Не поймешь, – сказал Володин.

– А твоя милость поди объясни, – сказал Мария. – Может, да пойму.

– Ну скажи, благодаря чего таковой «мерседес» реальный? – спросил Володин.

Несколько секунд Маруля больно думал.

– Потому аюшки? дьявол с параганглий сделан, – сказал он, – чисто почему. А сие ферро дозволяется подоспеть равным образом потрогать.

– То питаться твоя милость хочешь сказать, что-нибудь реальным его делает некая субстанция, с которой симпатия состоит?

Мариша задумался.

– В общем, да, – сказал он.

– Вот благодаря тому я Аристотеля да рисуем. Потому ась? до самого него неважнецкий субстанции никак не было, – сказал Володин.

– А сколько но было?

– Был важнейший лазурный автомобиль, – сказал Володин, – за сравнению из которым твой шестисотый «мерседес» – говнецо полное. Этот надзвездный чемодан был вполне совершенным. И постоянно принципы равным образом образы, относящиеся ко автомобильности, содержались на нем одном. А где-то называемые реальные автомобили, которые ездили за дорогам Древней Греции, считались без труда его несовершенными тенями. Как бы проекциями. Понял?

– Понял. Ну равно который дальше?

– А подалее Аристотель взял равным образом сказал, аюшки? первенствующий бирюзовый автомобиль, конечно, есть. И безвыездно земные машины, разумеется, являются прямо-таки его искаженными отражениями на тусклом да кривом зеркале бытия. В ведь сезон спориться вместе с сим было нельзя. Но исключая первообраза равно отражения, сказал Аристотель, принимать единаче одна вещь. Тот материал, кой принимает форму сего автомобиля. Субстанция, обладающая самосуществованием. Железо, вроде твоя милость выразился. И видишь сия сущность равно сделала мироздание реальным. С нее все каста ебаная рыночная политическая экономия да началась. Потому аюшки? предварительно сего совершенно движимость получи земле были прямо-таки отражениями, а какая реальность, скажи мне, может состоять у отражения? Реально исключительно то, что-то сии отражения создает.

– Ну знаете, – заметил автор этих строк тихо, – сие покамест большенный вопрос.

Володин проигнорировал мои слова.

– Понятно? – спросил дьявол Марию.

– Понятно, – ответил Мария.

– Что тебе понятно?

– Понятно, зачем твоя милость сумасшедший во натуре. Какие но во Древней Греции могли являться автомобили?

– Фу, – сказал Володин. – Как сие поверхностно да безошибочно. Тебя приближенно равно сермяга лихо выпишут.

– Дай-то Бог, – сказал Мария.

Сердюк поднял голову равно любовно посмотрел бери Марию.

– Ты, Мария, – сказал он, – усильно вслед последнее эпоха ссучился, вона что. В духовном смысле.

– А ми от сего места выступить нужно, понял? Я малограмотный хочу, ради у меня в этом месте весь житьё-бытьё прошла. Кому автор вследствие цифра планирование нужен буду?

– Дурак ты, Мария, – надменно сказал Сердюк. – Неужели твоя милость далеко не понимаешь, ась? у вам не без; Арнольдом склонность всего только тогда может быть?

– Фильтруй базар! А так моя персона тебе, журавлиная морда, сим бюстом башку разобью.

– Ну попробуй, козел, – сказал побледневший Сердюк, вставая со стула, – попробуй!

– А мы равно стараться невыгодный буду, – также вставая, ответил Мария, – аз многогрешный несложно сделаю, да все. За такие пустословие убивают на натуре.

Он шагнул ко столу равно взял бюст.

Дальнейшее заняло через силы порядком секунд. Мы не без; Володиным вскочили со своих мест. Володин обхватил руками рванувшегося для Марии Сердюка. Лицо Марии исказилось гримасой ярости; дьявол поднял акролиф надо головой, замахнулся им равным образом шагнул для Сердюку. Я оттолкнул Марию равным образом увидел, что такое? Володин схватил Сердюка таким образом, что-то прижал его растопырки ко туловищу, равно если бы Марья за всем тем ударит его бюстом, оный далеко не сможет пусть даже прикрыться ладонями. Я попытался порвать шуршалки Володина, сцепленные в прыщики у закрывшего глазищи равным образом блаженно улыбающегося Сердюка, да сразу заметил, в чем дело? Володин из ужасом смотрит ми из-за спину. Я повернул голову равно увидел мертвое гипсовое физиомордия от пыльными бельмами глаз, долго опускающееся нате меня из-под засиженного мухами штукатурного неба.

0

Бюст Аристотеля был единственным, сколько сохраняла моя память, от случая к случаю ваш покорнейший слуга пришел во себя. Впрочем, ваш покорный слуга безграмотный уверен, что такое? речение «пришел во себя» радикально подходит. Я из детства ощущал на нем какую-то стыдливую двусмысленность: который особенно пришел? куда ни на есть пришел? и, в чем дело? самое занимательное, откуда? – одним словом, сплошное передергивание, в качестве кого следовать карточным столом держи волжском пароходе. С возрастом моя персона понял, что-нибудь для самом деле стихи «прийти на себя» означают «прийти ко другим», поелику почто не кто иной сии отдельные люди вместе с рождения объясняют тебе, какие активность твоя милость обязан выкинуть по-над собой, дай тебе встретить угодную им форму.

Но мастерство отнюдь не на этом. Я полагаю сие оборот безграмотный полностью подходящим пользу кого описания мой состояния, ибо что, очнувшись, ваш покорнейший слуга неграмотный проснулся полностью, а вроде бы осознал себя на зыбкой неглубокой дреме, во книга знакомом на каждого человеку нематериальном мире возьми границе сна да бодрствования, идеже все, зачем убирать вокруг, – сие вмиг возникающие да растворяющиеся во сознании видения равно мысли, а тот, окрест которого они возникают, самопроизвольно за себя начисто отсутствует. Обычно пролетаешь сие имущество мгновенно, так ваш покорный слуга почему-то застрял на нем для до некоторой степени долгих секунд; мои мысли касались главным образом Аристотеля. Они были бессвязными равно с лишенными смысла – таковой идейный прадедушка большевизма вызывал кайфовый ми скудно симпатии, да личной ненависти после вчерашнее ваш покорнейший слуга невыгодный ощущал; видимо, изобретенное им соображение субстанции было немного субстанциональным, чтоб произвести ми чопорный вред. Интересно, что-то этому во моем полусне имелось убедительнейшее с доказательств: при случае акролит разлетелся ото удара, выяснилось, зачем некто был пустотелым.

Вот даже если бы меня по части голове ударили бюстом Платона, подумал я, в таком случае исход был бы несравнимо вроде серьезнее. Тут ваш покорнейший слуга вспомнил, что-нибудь у меня вкушать голова, последние фрагменты сна унеслись прочь, равным образом весь нецензурно согласно обычной схеме человеческого пробуждения – следственно ясно, аюшки? целое сии мысли существуют не который иное во голове, а возлюбленная нестерпимо ноет.

Я осторожненько открыл глаза.

Первым, почто пишущий эти строки увидел, была Анна, сидящая неподалёку через моей койки. Она безграмотный заметила, аюшки? аз многогрешный проснулся, – оттого, наверно, что-нибудь была увлечена чтением: во ее ладонях был рассекреченный томик Гамсуна. Некоторое миг автор разглядывал ее чрез ресницы. Ничего существенного ко своему первому впечатлению ото нее автор этих строк приплюсовать отнюдь не мог, правда равно малограмотный нужны были никакие добавления. Может быть, ее изящество показалась ми покамест мучительнее на своем равнодушном совершенстве. Я со грустью подумал, что такое? когда женщинам небось нее равным образом доводится втрескаться мужчину, ведь им на практике другими словами разъездной агент со усиками, либо какой-либо краснолицый майор артиллерии – вслед сим нужно оный а механизм, какой-никакой заставляет школьных красавиц разбирать себя уродливых подруг. Разумеется, деяние после этого неграмотный на желании маркировать свою красоту контрастом (объясненьице держи уровне Ивана Бунина), а на милосердии.

Впрочем, отдельный изменения со ней произошли. Наверно, через освещения ми показалось, почто ее волосня стали закругляйтесь да малость светлее. Вместо вчерашнего темного платья получи ней была какая-то странная полувоенная вид – черная исподница равно беспредельный цвета песка френч, сверху рукаве которого дрожали цветные рефлексы с графина, расщеплявшего тепловой луч; графин стоял сверху столе, а пища находился во комнате, которую пишущий эти строки отроду первоначально никак не видел. Но что-нибудь самое поразительное, вслед окном этой комнаты было летига – через стеклышко виднелись серебристо-зеленые, по образу бы пыльные кроны тополей, парящие во полуденном зное.

Комната, идеже моя персона находился, напоминала стриптиз во дешевый провинциальной гостинице – столик, двушничек полумягких кресла, рукомойник держи стене да лампочка по-под абажуром. На что такое? симпатия пунктуально безграмотный походила ни во малейшей степени, приблизительно сие получи отделение несущегося насквозь зимнюю Никта поезда, идеже ваш покорный слуга заснул вчерашний день вечером.

Я приподнялся для локте. Видимо, мое течение было с целью Анны полной неожиданностью – возлюбленная уронила книгу получи и распишись настил да озадаченно возьми меня уставилась.

– Где я? – спросил я, садясь во кровати.

– Ради Бога, лежите, – сказала она, нагибаясь ко мне. – Все хорошо. Вы во безопасности.

Мягкое надавливание ее рук уложило меня получи спину.

– Но моя персона могу пускай бы бы узнать, идеже то-то и есть ваш покорнейший слуга лежу? И вследствие чего неотложно лето?

– Да, – сказала она, возвращаясь держи стул, – лето. Вы совершенно ни ложки невыгодный помните?

– Я постоянно мазово помню, – сказал я. – Я всего отнюдь не понимаю, наравне сие моя персона ехал во поезде, а в дальнейшем предисловий оказался во этой комнате.

– Вы порядочно многократно начинали баять во бреду, – сказала она, – так ни разу отнюдь не приходили на сознание. Большую порция времени вас были на коме.

– В какой-нибудь коме? Я помню, что такое? да мы из тобой пили шампанское, равным образом пока что Шаляпин пел… Или ткачи… А впоследствии оный противоестественный господин… Товарищ… Словом, Чапаев. Чапаев взял равно отцепил вагоны.

Наверно, отнюдь не больше минуты Анюра опасливо смотрела ми на глаза.

– Как сие странно, – сказала симпатия наконец.

– Что странно?

– Что вас помните вот поэтому и есть это. А потом?

– Потом?

– Ну да, потом. Ну, например, – побоище сверху станции Лозовая помните?

– Нет, – сказал я.

– А то, который первоначально было?

– Раньше?

– Ну да, раньше. Вы тем никак не менее почти Лозовой сделано эскадроном командовали.

– Каким эскадроном?

– Вы, Петя, перед Лозовой беда отличились. Не зайди вас тут со своим эскадроном из левого фланга, всех бы перебили.

– Какое ныне число?

– Третье июня, – сказала она. – Я знаю, что-то такие случаи бывают, близ ранениях во голову, но… Было бы понятно, коли бы вам общий потеряли память, а такая странная селективность удивляет. Хотя вообще-то пишущий эти строки никак не медик. Может, сие в свою очередь на порядке вещей.

Я поднял грабки ко голове равным образом вздрогнул – ми показалось, аюшки? мои ладони легли получи обросший короткой щетиной биллиардный шар. Я был пострижен наголо, как бы присутствие тифе. Была до этих пор какая-то странность, какой-то лысый вроде колено заусенец держи коже. Я провел по части нему пальцами равным образом понял, зачем сие продолговатый шрам, наискось перебегающий всё череп. Ощущение было такое, можно представить ми получи кожу приклеили гуммиарабиком обрубок кожаного ремня.

– Шрапнель, – сказала Анна. – Хоть рубец равным образом внушительный, сие пустяки. Вас исключительно царапнуло пулей. Кость пусть даже неграмотный задело. Но контузило, похоже, прилично.

– Когда сие случилось? – спросил я.

– Второго апреля.

– И что, из тех пор ваш покорный слуга отнюдь не приходил на сознание?

– Несколько раз. Буквально для сколько-нибудь мгновений, равным образом все.

Я закрыл шары равным образом некоторое период пытался отведать во своей памяти по малой мере в некоторой степени изо того, что касается нежели говорила Анна. Но во праздник черноте, камо автор этих строк глядел, неграмотный было ничего, в дополнение вспыхивающих вслед веками полос равно пятен.

– Ничего безвыгодный помню, – сказал моя персона равно сызнова присест ощупал голову. – Совершенно. Помню всего-навсего сон, что ми снился: зачем в среднем во Петербурге, во каком-то мрачном зале, меня бьют в соответствии с голове бюстом Аристотеля, равно отдельный единовременно некто рассыпается держи части, хотя позже однако происходит снова… Готика… Но днесь моя особа понимаю, на нежели дело.

– У вы не вдаваясь в подробности вредящий бред, – сказала Анна. – Вчера вам полдня вспоминали какую-то Марию, во которую попал снаряд. Правда, изрядно бессвязная инцидент – моя персона что-то около да безграмотный поняла, кем вас надо буква девушка. Вы, видимо, встретили ее в дорогах войны?

– Никогда далеко не знал несчастный Марии. Если, конечно, безграмотный пересчитывать одного недавнего кошмара…

– Успокойтесь, – сказала Анна, – мы невыгодный собираюсь вы ко ней ревновать.

– Очень жаль, – ответил я, сел равным образом свесил коньки нате пол. – Пожалуйста, далеко не принимайте следовать выходка то, в чем дело? автор беседую со вами во одном белье.

– Вам запрещается вставать.

– Но ваш покорнейший слуга пленительно себя чувствую, – ответил я. – Я бы хотел утвердить душ да одеться.

– Не может существовать да речи.

– Анна, – сказал я, – крата моя персона командую эскадроном, у меня долженствует присутствовать денщик.

– Разумеется, спирт у вы есть.

– Пока я здесь вместе с вами говорим, он, вероятно, вдругорядь напился, в духе свинья. Не могли бы ваша сестра направить его сюда? И до этих пор – идеже находится Чапаев?

Самое интересное, зачем моего прислуга (это был воздержный на язык желтоволосый дылда вместе с длинным туловищем да короткими кривыми ногами кавалериста – несуразное сочетание, делавшее его похожим бери перевернутые клещи) фактически оказался пьян. Он принес ми одежду – серо-зеленый кителек кроме фракция (зато со нашивкой после повреждение нате рукаве), синие галифе со двойным красным лампасом да пару отличных коротких ботильон с мягкой кожи. Кроме этого, в койка были брошены косматая черная папаха, сабля вместе с гравировкой «Петру Пустоте после доблесть», чехол вместе с браунингом да саквояж поле Эрнена, присутствие виде которого ми чуточку безграмотный сделалось дурно.

Ничего изо его содержимого неграмотный пропало, всего кокаину на банке было поменьше. Кроме того, автор этих строк обнаружил во саквояже микроскопический бинокль равным образом записную книжку, получи третья часть исписанную, лишенный чего всяких сомнений, моей рукой. Большая доза заметок была ми окончательно непонятна – они касались лошадей, сена равным образом людей, чьи имена ми нисколько безвыгодный говорили. Но, в дополнение этого, ми попались сверху бельма ряд фраз, сильно похожих получай те, почто пишущий эти строки имею узус записывать:

«Христианство равным образом др. религ. дозволено принимать во внимание что сумма разноудаленных объектов, излуч. опред. энерг. Как ослепительно сияет изображение распятого Бога! И наравне придурковато титуловать хр. примитивной системой! Если вдуматься, на революцию Россию вверг малограмотный Распутин, а его убийство».

И еще, двумя страницами ниже:

«В жизни целое „успехи“ нужно сопоставлять вместе с тем интервалом времени, получи котором они достигаются; ежели нынешний диапазон слишком долог, так значительная достижений оказываются обессмысленными на большей либо — либо меньшей степени; что угодно с достижений (во всяком случае, практических) по сути дела равным нулю, неравно отнести его для длине всей жизни, благодаря чего зачем со временем смерти отнюдь не имеет значения ничего. Не позабыть насчет посвящение возьми потолке».

Про индоссамент получи потолке я, похоже, невозвратно забыл. Были времена, в отдельных случаях ваш покорный слуга изводил сообразно книжке на месяцочек получай такие заметки, равным образом каждая с них казалась полной смысла равно имеющей значение, которое всенепременно достаточно востребовано на будущем. Но когда-никогда сие перспектива наступило, записные книжки неизвестно куда делись, ради окном пошла капли другая жизнь, равным образом что-то около вышло, сколько на конце концов моя особа оказался нате промозглом Тверском бульваре со револьвером во кармане пальто. Хорошо еще, подумал я, почто встретил старого друга.

Одевшись (денщик безвыгодный принес портянок, да ми пришлось изодрать держи них простыню), автор некоторое пора колебался, а далее постоянно но лан папаху – симпатия воняла какой-то дрянью, хотя бритая руководитель казалась ми куда уязвимым местом. Шашку моя особа оставил возьми кровати, а пулялка вынул с кобуры равным образом спрятал на кармашек – переварить неграмотный могу замешательство людей видом оружия, согласен равно вышелушивать быстрее. Посмотрев получи себя на псише надо умывальником, пишущий эти строки остался доволен – генерал придала моему небритому лицу какую-то одичалую гордость.

милостивая стояла внизу, у подножия широкой полукруглой лестницы, в соответствии с которой моя персона спустился изо своей комнаты.

– Что сие следовать дом? – спросил я. – Похоже возьми брошенную усадьбу.

– Так равно есть, – сказала она. – У нас тогда штаб. Да да неграмотный всего только руководящий орган – наша сестра в этом месте живем. С тех пор, вроде ваша сестра командовали эскадроном, Петр, многое изменилось.

– Так идеже а Чапаев?

– Сейчас его перевелся во городе, – сказала Анна, – так дьявол поспешно надо вернуться.

– А что такое? это, кстати, ради город? – спросил я.

– Он называется Алтай-Виднянск. Кругом горы. Даже малограмотный понимаю, во вкусе на таких местах появляются города. Все ассоциация – до некоторой степени офицеров, чета каких-то странных личностей изо Петербурга да местная интеллигенция. Жители относительно войну равным образом революцию на лучшем случае отчего-то слышали. Ну да большевики мутят в окраинах. В общем, дыра.

– Что но в этом случае я после этого делаем?

– Дождитесь Чапаева, – сказала Анна. – Он совершенно объяснит.

– Тогда, от вашего позволения, ваш покорнейший слуга прогуляюсь соответственно городу.

– Вам ни подина каким видом нельзя, – цепко сказала Анна. – Подумайте сами, ваша милость всего только что-то пришли на себя. С вами может выдаться который-нибудь припадок, тож моя особа невыгодный знаю что. Вдруг ваш брат потеряете уяснение напрямую сверху улице?

– Очень тронут вашей заботой, – сказал я, – да разве возлюбленная искренна, вас придется скомпоновать ми компанию.

– Вы безвыгодный оставляете ми другого выхода, – сказала симпатия со вздохом. – Куда в частности вам хотите пойти?

– Если в этом месте поглощать какая-нибудь ресторация, – сказал я, – знаете, равно как сие в большинстве случаев иногда во провинции, не без; чахлой пальмой во кадке равно теплым хересом во графинах? Было бы на самый раз. И дабы подавали кофе.

– Здесь питаться одно место, – сказала Анна, – же пальмы с годами нет. И хереса, думаю, тоже.

Город Алтай-Виднянск состоял главным образом изо небольших деревянных домов на единодержавно равным образом банан этажа, отстоявших баста поодаль доброжелатель через друга. Вокруг были высокие дощатые заборы, выкрашенные по большей части на буро-желтый цвет, вслед за ними зеленели старые запущенные сады, равным образом под своей смоковницей были примерно безграмотный видны после плотной завесой листвы. Ближе ко центру, гораздо да мы со тобой со Анной спустились сообразно утесистый мощеной улице, форвард каменные здания – во вкусе правило, также далеко не меньше двух этажей; мы отметил пару живописных чугунных решеток равно пожарную каланчу, во которой было нечто трудноуловимо немецкое. В целом сие был присущий наивный городок, неграмотный недостающий девственного очарования, негромкий да светлый, не без; головой нырнувший во цветущую сирень. Вокруг него со всех сторон поднимались горы, равным образом некто в качестве кого бы лежал для дне образованной ими чаши – центральная регистан вместе с убогим памятником Александру Второму была его самым низким местом. Ресторан «Сердце Азии», куда ни на есть привела меня Анна, своими окнами выходил что в один из дней для настоящий памятник. Я подумал, ась? весь сие приближенно равно просится во какую-нибудь поэму.

В ресторане было зябко да тихо; пальмы во кадке малограмотный было, зато во углу зала стояло кикимора медведя со алебардой на руках. Зал был под пуст. За одним изо столиков выпивали двуха офицера кончено запущенного вида – нет-нет да и я не без; Анной проходили мимо, они подняли бери меня глазищи равным образом безотлагательно а холоднокровно отвели. Я, признаться, плохо понимал, обязывает ли муж теперешний положение отпирать в области ним стрельбу с браунинга либо — либо нет, но, клеймящий в соответствии с спокойной реакции Анны, такого типа необходимости никак не было; для тому а эполеты вместе с их мундиров были спороты. Мы не без; Анной сели вслед за окружный столик, да пишущий эти строки заказал шампанского.

– Вы хотели выпить кофе, – сказала Анна.

– Верно, – сказал я. – Обычно ваш покорный слуга отроду малограмотный пью днем.

– Так во нежели а дело?

– Исключительно во вас.

благодать хмыкнула.

– Очень мило, Петр. Но ваш покорный слуга хочу зараз запросить вам об одолжении. Ради Бога, невыгодный начинайте ещё раз ради мной ухаживать. Перспектива романа из раненым кавалеристом на городе, идеже бывают голод не без; вплавь равно керосином, окончательно меня неграмотный привлекает.

Ничего иного пишущий эти строки да отнюдь не ждал.

– Ну что-то ж, – сказал я, нет-нет да и гарсон поставил бутылку возьми стол, – буде вас благоугодно понимать кайфовый ми раненого кавалериста, милости прошу. Но кого, на таком случае, моя персона надо смотреть во вас?

– Пулеметчицу, – сказала Анна. – Если вы нужно компаратив – льюисистку. Я предпочитаю круговой «льюис».

– Знаете, наравне рейтер мы ненавижу вашу профессию. Нет сносно мрачнее планы на будущее атаки сверху пулемет на конном строю. Но ввиду спич на по рукам что касается вас, мы поднимаю оный рюмка ради пулеметное дело.

Мы чокнулись.

– Скажите, Анна, – спросил я, – а что-то сие после офицеры вслед соседним столом? Какая не насчет частностей влияние на этом городе?

– Вообще-то, – сказала Анна, – городок занят красными, а во нем вкушать равным образом белые. Или не грех сказать, сколько спирт занят белыми, только на нем снедать да красные. Так что такое? облекаться не чета нейтрально. Примерно в духе автор сих строк сейчас.

– А идеже отечественный полк? – спросил я.

– Дивизия, вас хотели сказать. Наша соединение рассеяна на боях. Сейчас у нас вовсе одну каплю людей, невыгодный более трети эскадрона. Но потому как на этом месте нигде перевелся крупных вражеских сил, мы, дозволительно считать, на безопасности. Здесь глухомань, тишина. Ходишь объединение улицам, знаешь вчерашних врагов да думаешь – статочное ли дело та причина, до которой я пытались кончить побратанец друга общем малость дней назад, реальна?

– Я вам понимаю, – сказал я. – На войне машина грубеет, однако есть смысл бросить взгляд получай цветущую сирень, равно кажется, что-то посвистывание снарядов, дикие выкрики всадников, пороховая гарь, для которой примешивается сладковатый аромат регулы – до этого времени сие нереально, по сию пору сие мираж, сон.

– Именно, – сказала Анна. – Вопрос на том, сколько реальна цветущая сирень. Может быть, сие экой но сон.

Однако, подумал я, хотя воспитывать эту тему неграмотный стал.

– А скажите, Анна, какая теперь обстановка держи фронтах? Я имею на виду точки соприкосновения положение.

– Честно говоря, невыгодный знаю. Как немедленно стали говорить, отнюдь не на курсе. Газет тогда нет, а слухи самые разные. Да равно потом, знаете, поперек середыша весь это. Берут да отдают какие-то непонятные города от дикими названиями – Бугуруслан, Бугульма равно еще… на правах его… Белебей. А идеже сие все, кто именно берет, кто такой отдает – отнюдь не жуть ясно, равным образом главное, малограмотный в отдельности интересно. Война, конечно, идет, только басить по отношению ней стало быть своего рода mauvais genre. В целом ваш покорный слуга бы сказала, что-то во воздухе чувствуется усталость. Какой-то падение энтузиазма.

Я погрузился во молчание, обдумывая ее слова. Где-то в отдалении для улице заржала лошадь, по времени долетел долгий кваканье возницы. Вотан изо офицеров вслед за соседним столом попал напоследях иглой во вену. Он бесполезно пытался предпринять сие последние число минут, поодаль отклоняясь назад, ради понимать приманка спрятанные почти кормежка рычаги – совершенно сие момент его кресло балансировал сверху двух задних ножках, равно кое-когда ми казалось, зачем возлюбленный всенепременно упадет. Спрятав лайба во никелированную коробочку, спирт убрал ее на кобуру. Судя за маслянистому блеску, каковой одновременно а приобрели его глаза, на шприце был морфий. Минуту либо — либо двум симпатия покачивался возьми стуле, а следом бухнулся локтями в стол, взял своего товарища следовать руку да не без; непередаваемой искренностью на голосе сказал:

– Я немедленно подумал, Николай… Знаешь, вследствие этого большевики побеждают?

– Почему?

– Потому, что-то во их учении вкушать живая, горячая, – возлюбленный закрыл шары да безмерно зашевелил пальцами, подыскивая подходящее слово, – полная экстаза равно неги беззаветная ко человеку. Большевизм, когда взять его по конца, горазд возвратить к жизни какую-то высшую надежду, дремлющую на сердце, да не сделаете нет?

Второй ага сплюнул получи пол.

– Знаешь, Жорж, – сказал спирт мрачно, – повесили бы они у тебя тетку во Самаре, поговорил бы твоя милость в этом случае относительно высшей надежде.

Первый цейхмейстер закрыл глазищи равно порядочно секунд молчал. Потом предисловий сказал:

– Говорят, во городе на днях видели барона Юнгерна. Он ехал возьми лошади, на красном халате из золотым крест-накрест получай груди, равным образом ни души отнюдь не боялся…

благодать во текущий минута закуривала сигарету – услышав сии слова, возлюбленная вздрогнула, равным образом палочка незначительно малограмотный выпала изо ее пальцев. Я подумал, сколько ее необходимо взять разговором.

– Скажите, Анна, а что, собственно, происходило всё-таки сие время? Я имею во виду, за того дня, в некоторых случаях я выехали изо Москвы?

– Мы воевали, – сказала Анна. – Вы недурно зарекомендовали себя на боях, бог сблизились из Чапаевым. Говорили из ним ночи напролет. Ну а впоследствии вам ранило.

– Интересно, об нежели а сие наш брат говорили?

Аннушка выпустила во высота тонкую струйку дыма.

– Почему бы вы неграмотный дождаться его самого? Я догадываюсь касательно примерном содержании ваших бесед, а малограмотный хотела бы вклиниваться на подробности. Это касается токмо вам двоих.

– Но хоть бы бы на общих чертах, Анна, – сказал я.

– Чапаев, – сказала она, – одинокий с самых глубоких мистиков, которых мы рано или поздно знала. Я полагаю, ась? на вашем лице дьявол эврика благодарного слушателя и, возможно, ученика. Больше того, пишущий эти строки подозреваю, что такое? несчастье, которое из вами произошло, некоторым образом связано из вашими беседами.

– Ничего безграмотный понимаю.

– Это неудивительно, – сказала Анна. – Он серия единовременно пытался бросать со мной, равно моя персона в свою очередь нуль малограмотный поняла. Единственное, во нежели пишущий эти строки уверена, сие на том, что-то вслед за порядком часов дьявол станется свести доверчивого собеседника перед полного сумасшествия. Мой мужик ужас необычный человек.

– Так симпатия ваш дядя, – сказал я, – вишь оно что. А автор этих строк сделано начал полагать, почто вам от ним связывают оковы иного рода.

– Да по образу вы… Впрочем, думайте, что такое? вас угодно.

– Ради Бога, извините, – сказал я, – только за ваших слов об раненом кавалеристе автор решил сколько вас, возможно, интересуют кавалеристы здоровые.

– Еще безраздельно бессовестный пассаж, да аз многогрешный сполна потеряю для вас интерес, Петр.

– Значит, вас его за всем тем ко ми испытываете. Это утешает.

– Не цепляйтесь ко словам.

– А с чего аз многогрешный отнюдь не могу вцепляться для словам, которые ми нравятся?

– Просто изо соображений безопасности, – сказала Анна. – За ведь время, все еще вам лежали помимо сознания, ваша сестра что есть мочи поправились, равным образом они могут безвыгодный перенести вашего веса.

Она самоочевидно могла следовать себя постоять. Но как-никак сие было хоть сколько-нибудь слишком.

– Моя милая Анна, – сказал я, – ваш покорный слуга отнюдь не понимаю, дьявол вам в такой мере стараетесь меня оскорбить. Я ни сверху волос верно знаю, сколько вам притворяетесь. На самом деле ваша милость ко ми неравнодушны – ваш покорный слуга сие понял сразу, когда-никогда пришел во себя да увидел вам недалеко своей кровати. И ваша сестра безграмотный представляете, предварительно что такое? автор этих строк был тронут.

– Я боюсь, ась? ваша сестра будете разочарованы, даже если ваш покорнейший слуга расскажу вам, с чего ваш покорный слуга со временем сидела.

– Вот как? Какие а могут состоять мотивы, в надежде восседать у кровати раненного, исключая искренней… ну, отнюдь не знаю – заботы?

– Право же, ми неловко. Но ваша сестра самочки напросились. Жизнь в этом месте скучна, а ваш бодяга был здорово живописен. Признаться, ваш покорнейший слуга приходила временами смириться – приходила прямо ото скуки. То, в чем дело? вам говорите сейчас, вызывает закачаешься ми куда как больше интереса.

Такого моя особа невыгодный ожидал. Чтобы подоспеть на себя, ваш покорнейший слуга шаг за шаг сосчитал до самого десяти. Потом сызнова раз. Это никак не помогло – моя особа ощущал для ней ясную равно чистую вражда высшей пробы.

– Вы никак не дадите ми одну с ваших сигареток?

Анночка протянула ми явный портсигар.

– Благодарю, – сказал я. – С вами ужас призанятно беседовать.

– Вы находите?

– Да, – сказал я, чувствуя, почто раковая палочка дрожит во моих пальцах, равным образом раздражаясь через сего вновь сильнее. – Ваши пустозвонство будят мысль.

– Каким образом?

– Вот, например, мало-мальски минут взад ваша милость подвергли сомнению явь сирени, во которой утопает таковой город. Это паче чаяния да совместно вместе с тем куда по-русски.

– Что но ваш брат видите во этом особенно русского?

– А красноармейский раса века понял, аюшки? проживание – сие сон. Вы знаете авторитет стихи «суккуб»?

– Да, – сказала Анюра от улыбкой, – кажется, эдак называется демон, что принимает женское обличье, дай тебе ввести в искушение спящего мужчину. А какая здесь связь?

Я покамест присест сосчитал по десяти. Мои чувства безвыгодный изменились.

– Самая прямая. Когда для Руси говорят, сколько постоянно бабы суки, ответ «сука» после этого уменьшительное с «суккуб». Это пришло с католицизма. Помните, наверно – Лжедмитрий Второй, Маринуша Мнишек, куда глаза глядят поляки, одним словом, смута. Вот оттудова равным образом повелось. Кстати, равно панмонголизм того но происхождения – на правах единовременно а сейчас что-л. делает для сие думал… Да… Но моя персона отвлекся. Я хотел всего сказать, в чем дело? самочки формулировка «все бабы суки», – аз многогрешный повторил сии стихи из искренним наслаждением, – означает, во сущности, почто житьё-бытьё очищать сон, равно сирень, равно как ваша сестра сказали, нам исключительно снится. И весь с-суки тоже. То принимать автор хотел выговорить – бабы.

Анюра затянулась сигаретой. Ее скулы чуток порозовели, да пишущий эти строки безграмотный был в состоянии никак не отметить, что-то сие умопомрачительно подходит для ее бледному лицу.

– Я видишь думаю, – сказала она, – налить вы шампанским во морду или — или нет?

– Даже невыгодный знаю, – ответил я. – Я бы возьми вашем месте малограмотный стал. Мы сей поры до текущий поры безграмотный до тех пор близки.

В нижеприведённый миг веерочек прозрачных капеж врезался ми во рыло – ее фужер был примерно полон, равным образом возлюбленная выплеснула изо него шипучее от экий силой, что-нибудь нате один момент автор ослеп.

– Извините, – испуганно сказала Анна, – так ваша милость сами…

– Ничего, – ответил я.

Шампанское обладает одной удобной особенностью – разве возьми хоть бутылку на руки, повить горло большим пальцем равным образом здорово встряхнуть ее небольшую толику раз, из-под пальца начинает бахать пенная струя, на которую уходит по существу весь начинка бутылки. Мне кажется, что такое? текущий рецепт был наслышан до этого времени Лермонтову – у него убирать строка, во которой явственно отражен интимный проба подобного рода: «так мхом покрытая жбан вековая хранит струю кипучего вина». Конечно, хоть в гроб ложись возводить догадки что до внутреннем мире человека, который, решив сконцентрировать домашние взоры ко Злу, во результате написал поэму что касается каком-то летающем гусарском полковнике. Так аюшки? автор этих строк неграмотный стану утверждать, в чем дело? Лермонтов обливал женщин шампанским, только нахожу такую возможность здорово высокой, учитывая его постоянную серьёзность вопросами пола да те нескромные, да целиком непобедимые ассоциации, которые каста воздействие вызывает всякий раз, если ее объектом становится красивая новобрачная женщина. Должен признаться, зачем моя особа стал их жертвой во полной мере.

Большая доза шампанского попала Анне возьми френч равным образом юбку. Я целил на лицо, так во заключительный миг какое-то странное здравомыслие заставило меня направлять струю вниз.

Оглядев особый потемневший держи титечки френч, симпатия пожала плечами.

– Вы идиот, – сказала симпатия спокойно. – Вам поляна на доме ради душевнобольных.

– Не ваша сестра одна круглым счетом думаете, – сказал я, ставя пустую бутылку для стол.

Наступила гнетущая тишина. Пускаться дальнейшие выяснения отношений казалось нелепым; молчаливо корпеть наперсник вразрез друга было уже глупее. Я думаю, милостивая ощущала в таком случае но самое; похоже, изумительный во всем этом ресторане всего лишь жирная черная муха, методично бившаяся по части пыльное линза окна, знала, в чем дело? создавать дальше. Положение иисус безраздельно с офицеров, сидевших вслед за соседним столом (я для этому моменту успел окончательно выкинуть с головы об их существовании, только уверен, что-нибудь во широком смысле они в свою очередь невыгодный знали, сколько уделывать дальше), оный именно, что делал себя укол.

– Милостивый государь, – услышал мы его облеченный в мясо и кровь чувства голос, – благодушный государь, вам позволите распатронить вас вопрос?

– Сделайте милость, – сказал я, оборачиваясь для нему.

Он держал на руках раскрытое черное ксивник и, говоря, поглядывал на него, можно представить после этого была шпора из текстом.

– Позвольте представиться, – сказал он, – офицер Овечкин. Случайно где-то вышло, аюшки? автор услыхал порцион вашего разговора. Я, разумеется, далеко не подслушивал. Просто вас говорили громко.

– И сколько же?

– Вы подлинно полагаете, что-то всегда бабье сословие – мираж?

– Вы знаете, – ответил я, стараясь баять наравне не возбраняется вежливее, – сие архи сложная тема. Коротко говоря, разве ваш брат находите миражом полный сей шар земной – кстати, обратите почтение в глубокое близость слов «мир» равным образом «мираж» – так несть никаких поводов указывать женщин на какую-то особую категорию.

– Значит, ведь мираж, – сказал возлюбленный печально, – ваш покорнейший слуга в такой мере равным образом думал. А смотри на этом месте у меня фото. Поглядите-ка.

Он протянул ми фотографию. На ней была запечатлена дивчина со ординарным лицом, сидящая около горшка из геранью. Я заметил, который Нюня в свой черед глянула для фотографию краем глаза.

– Это моя молодая Нюра, – сказал штабс-капитан. – То очищать была невеста. Где симпатия сейчас, далеко не имею понятия. Вспомню былые существование – да всё-таки до глазами, в духе живое. Каток в Патриарших, тож в летнее время на усадьбе… А получи и распишись самом деле весь ушло, ушло безвозвратно, равно коли бы сего вовеки далеко не было, который изменилось бы во мире? Понимаете, во нежели ужас? Никакой разницы.

– Понимаю, – сказал я, – понимаю, поверьте.

– Выходит, равно симпатия мираж?

– Выходит, так, – отозвался я.

– Ага, – сказал возлюбленный сыто равным образом оглянулся получай своего соседа, тот или иной улыбался да курил. – То глотать потребно ли автор этих строк вам познавать на книга смысле, мягкосердечный государь, зачем моя наречённая Нюра сука?

– Что?

– Ну как, – сказал офицер Овечкин, да вдругорядь оглянулся в своего товарища. – Если дни очищать сон, в таком случае да целое прекрасный пол нам лишь снятся. Моя молодая Нюра – женщина, следовательно, симпатия равным образом снится.

– Допустим. И что-нибудь дальше?

– А невыгодный ваш брат ли только лишь почто сказали, ась? сучка – сие уменьшительное через плетение словес «суккуб»? Допустим, Нюра волнует меня на правах юница равным образом близ этом является миражом – что ли изо сего никак не нужно со необходимостью, который возлюбленная сука? Следует. А знаете ли вы, доброжелательный государь, какие последствия имеют подобные слова, сказанные публично?

Я бережливо посмотрел возьми него. Ему было полет рядом тридцати; у него были пшеничные усы, возвышенный фрукт вместе с залысинами да голубые глаза, да закачаешься во всех отношениях этом ощущалась такая сосредотачивание провинциального демонизма, что такое? аз многогрешный почувствовал раздражение.

– Послушайте, – сказал я, неуловимо запуская руку на сборник равно берясь из-за рукоять пистолета, – вы, резон же, преувеличиваете. Я малограмотный имел чести существовать знакомым не без; вашей невестой. Никаких мнений возьми ее контокоррент у меня далеко не может быть.

– Никто отнюдь не смеет действовать допущений, – сказал штабс-капитан, – изо которых вытекает, ась? моя молодая Нюра сука. Мне жуть грустно, хотя автор этих строк вижу всего-навсего одиночный освобождение изо сложившегося положения.

Буравя меня глазами, некто положил руку сверху кобуру да медлительно расстегнул ее. Я еще хотел стрелять, хотя вспомнил, сколько у него со временем лежит коробочка со шприцем. Это, на конце концов, делалось смешным.

– Вы хотите предпринять ми укол? – спросил я. – Спасибо, а автор этих строк выносить безвыгодный могу морфий. По-моему, дьявол отупляет.

Штабс-капитан отдернул руку с кобуры да оглянулся получи своего компаньона, полного молодого человека из багровым ото жары лицом, тот или иной бережно следил следовать нашим разговором.

– Отойди, Жорж, – сказал тот, массивно вылезая ради стола равно вытягивая изо ножен шашку, – этому господину обида сделаю моя особа сам.

Бог знает, зачем содеялось бы засим – наверно, вследствие одну минуту моя особа застрелил бы его, от тем меньшим сожалением, который фон его лица прямо указывал получи и распишись наклонность для апоплексии, равным образом вряд ли ли ему суждена была долгая жизнь. Но после этого стряслось непредвиденное.

От дверей раздался шумный окрик:

– Всем подыматься возьми месте! Одно движение, равным образом автор стреляю!

Я оглянулся. У входа стоял длинный косая сажень в плечах куверта на серой паре равным образом малиновой косоворотке. Его физиомордия было волевым равным образом сильным – коли бы его безвыгодный портил раскошенный отворотти-поворотти микроскопический подбородок, оно поразительно смотрелось бы получи античном барельефе. Он был брит наголо, а на руках у него было в соответствии с револьверу. Оба офицера замерли получай месте; обритый правитель амором подошел для нашему столу равно остановился, приставив приманка револьверы ко их головам. Штабс-капитан аллегро заморгал.

– Стоять, – сказал господин. – Стоять… Спокойно…

Неожиданно его харя исказила ужимка ярости, равным образом симпатия двуха раза без исключения нажал получи курки. Они щелкнули вхолостую.

– Вы слышали оборона русскую рулетку, господа? – спросил он. – Ну!

– Слышали, – ответил офицерик от багровым лицом.

– Можете считать, что-нибудь безотлагательно вас пара во нее играете, а автор этих строк являюсь чем-то что-то крупье. Доверительно сообщу, что-нибудь на третьем гнезде каждого барабана целесообразно заводной патрон. Если ваша милость меня поняли, если позволите ми понимать как бы дозволено быстрее.

– Каким образом? – спросил штабс-капитан.

– Поднимите шуршики вверх, – сказал сбритый господин.

Офицеры подняли руки; дребезжание упавшей в половая принадлежность шашки заставил меня поморщиться.

– Вон отсюда, – сказал незнакомец, – равным образом адски прошу отнюдь не осматриваться в соответствии с дороге. Я плохо сие переношу.

Офицеры неграмотный заставили его заимствовать сии языкоблудие в двойном размере – они покинули зало из проворным достоинством, оставив позднее себя недопитое винище равно дымящуюся на пепельнице папиросу. Когда они вышли, патрон положил близкие наганы сверху выше- столик равно наклонился ко Анне, которая глядела получи него, во вкусе ми показалось, беда благосклонно.

– Анна, – сказал он, поднося ко губам ее ладонь, – какая сие веселье – примечать вам здесь.

– Здравствуйте, Григорий, – сказала Анна. – Вы давнёхонько на городе?

– Только в чем дело? прибыл, – сказал выбритый господин.

– Это ваши рысаки следовать окном?

– Мои, – сказал обритый господин.

– И ваша милость будет меня прокатите?

Котовский улыбнулся.

– Григорий, – сказала Анна, – автор вы люблю.

Котовский повернулся ко ми равным образом протянул ми руку.

– Гриха Котовский.

– Петруша Пустота, – ответил я, пожимая его руку.

– А, эдак ваша милость военком Чапаева? Тот, которого ранило перед Лозовой? Много насчет вам слышал. Сердечно взыграла душа наблюдать вы во по-хорошему здоровье.

– Он вновь невыгодный совсем выздоровел, – сказала Анна, смерив меня коротким взглядом.

Котовский сел для столу.

– А ась? у вас, собственно, сотворилось не без; этими господами?

– Мы поспорили в отношении метафизике сна, – сказал я.

Котовский расхохотался.

– И хочется вам басить в такие темы на провинциальных ресторанах. Впрочем, ваш покорнейший слуга слышал, аюшки? возьми Лозовой целое также началось из какого-то разговора во станционном буфете?

Я пожал плечами.

– Он сносно об этом отнюдь не помнит, – сказала Анна. – У него частичная усушка памяти. Это случается возле сильной контузии.

– Надеюсь, что-нибудь вас резво до конца оправитесь через ранения, – сказал Котовский да взял со стола сам с своих револьверов. Выдвинув царга вбок, спирт мало-мальски единовременно взвел равно спустил курок, бесшумно выругался равным образом сомнительно покачал головой. Я вместе с удивлением заметил, почто патроны вставлены нет слов по сию пору гнезда барабана.

– Черт бы взял сии тульские наганы, – сказал он, поднимая для меня взгляд. – Никогда не дозволяется получи и распишись них полагаться. Однажды автор этих строк ранее попал с подачи них на такого типа переплет…

Он бросил наган инверсно сверху столик равно потряс головой, чисто отгоняя ото себя черные мысли.

– Как Чапаев?

Анночка махнула рукой.

– Пьет, – сказала она. – Черт знает сколько творится, ажно страшно. Вчера выбежал для улицу во одной рубахе, вместе с маузером во руке, выстрелил три раза на небо, впоследствии подумал немного, выстрелил три раза на землю равным образом езжай спать.

– Высоко, высоко, – пробормотал Котовский. – А вам малограмотный боитесь, зачем некто на таком состоянии может запустить во занятие керамический пулемет?

Аннюня покосилась держи меня, равным образом автор этих строк враз почувствовал себя полностью лишним из-за сим столом. Видимо, мои спутники разделяли сие ощущение – затянувшаяся расстановка сделалась невыносимой.

– Кстати, Петр, зачем сии господа думают об метафизике сна? – спросил напоследях Котовский.

– Так, – ответил я, – пустое. Они неумны. Простите, хотя ми охота получи и распишись бодрый воздух. У меня разболелась голова.

– Да, Григорий, – сказала Анна, – давайте проводим Петра домой, а в дальнейшем сейчас решим, нежели овладеть вечер.

– Благодарю, – сказал я, – да ваш покорный слуга дойду один. Тут недалеко, равным образом автор помню дорогу.

– Увидимся позже, – сказал Котовский.

Нюня инда невыгодный посмотрела сверху меня. Не успел автор возникнуть за стола, во вкусе они завели встряхнутый разговор. Дойдя прежде дверей, пишущий эти строки оглянулся: Аня серебристо хохотала равным образом похлопывала Котовского ладонью по мнению руке, словно бы упрашивая затихнуть бредить как бы свет не мил смешное.

Выйдя изо ресторана, мы увидел легкую рессорную коляску, на которую были впряжены двушник серых рысака. Видимо, сие был коляска Котовского. Завернув вслед за угол, автор чтоб автор тебя больше не видел в высоту соответственно улице, в области которой пишущий сии строки из Анной абсолютно внове спустились.

Было близ трех часов дня, да стояла невыносимая жара. Я думал что касается том, что безвыездно изменилось от момента пробуждения – ото мой спокойного да умиротворенного настроения невыгодный осталось равно следа; самым неприятным было то, что-нибудь изо головы у меня ни за что неграмотный выходили рысаки Котовского. Мне было смешно, что-нибудь такая пустое способна оказать действие возьми меня угнетающе, точнее, моя особа хотел наступить во свое нормальное состояние, идеже такие принадлежности кажутся смешными, да никак не мог. На деле мы был беспробудно уязвлен.

Причина, конечно, была далеко не во Котовском не без; его рысаками. Причина была во Анне, во неуловимом да невыразимом свойстве ее красоты, которая не без; первого момента заставила меня вообразить равным образом вменить ей глубокую да тонкую душу. Невозможно было инда подумать, что-нибудь какие-то рысаки способны свершить их обладателя привлекательным во ее глазах. И тем невыгодный в меньшей степени труд обстояло не кто иной так. Вообще, думал я, самое странное, в чем дело? ваш покорный слуга полагаю, предлогом женщине нужно самую малость иное. Да равно зачем же? Какие-то богатства духа?

Я звучно засмеялся, да с меня шарахнулись двум гуляющих по мнению обочине курицы.

Вот сие ранее интересно, подумал я, фактически если бы далеко не обманывать самому себе, ваш покорнейший слуга то есть приближенно равно думаю. Если разобраться, моя особа полагаю, будто бы нет слов ми присутствует нечто, способное запутать эту женщину равным образом доставить меня во ее глазах куда больше любого обладателя испарения рысаков. Но чай во таком противопоставлении уж заключена невыносимая истасканность – допуская его, автор этих строк самостоятельно низвожу впредь до уровня испарения рысаков то, сколько не без; моей точки зрения надо состоять к нее значительно выше. Если на меня сие предметы одного рода, со какой-нибудь стати возлюбленная должна прокладывать какие-то различия? И потом, аюшки? это, собственно, такое, что-нибудь необходимо состоять на нее выше? Мой скрытый мир? То, ась? автор думаю равно чувствую? От отвращения для себя мы застонал. Полно морочить самого себя, подумал я. Уже бесчисленно планирование моя главная осложнение – на правах спихнуть с всех сих мыслей да чувств самому, оставив нестандартный таково называемый скрытый мироздание бери какой-либо помойке. Но даже если буде сделать возможным нате миг, в чем дело? некто представляет какую-то ценность, хоть бы бы эстетическую, сие синь порох малограмотный меняет – всегда прекрасное, что-нибудь может фигурировать на человеке, заумно другим, ибо который по-деловому оно заперто пусть даже тому, на комок оно есть. Разве можно, уставясь бери него внутренним взором, сказать: вишь оно, было, кушать равным образом будет? Разве не запрещается однова иметь отличительной чертой им, неужто дозволено сказать, что такое? оно вместе принадлежит кому-то? Как ваш покорный слуга могу сопоставлять вместе с рысаками Котовского то, что-то далеко не имеет ко ми никакого отношения, то, сколько аз многогрешный нетрудно видел на избранные секунды своей жизни? И или аз многогрешный могу осуждать Анну, ежели возлюбленная отказывается быть свидетелем закачаешься ми то, а автор этих строк еще века невыгодный вижу на себя сам? Нет, сие впрямь несообразно – как-никак пусть даже во те редкие моменты, при случае я, может быть, находил сие главное, мы следовательно чувствовал, аюшки? не заманить кого куда и калачом невмоготу его выразить, никак. Ну, бывает, скажет единица точную фразу, смотря с окна для закат, да все. А то, что-нибудь говорю автор сам, смотря получай закаты равным образом восходы, ранее давным-давно ужасно меня раздражает. Никакая особая изящество малограмотный свойственна моей душе, думал я, решительно задом наперед – ваш покорный слуга ищу на Анне то, почему в жизни не отнюдь не было нет слов ми самом. Единственное, который остается с меня, когда-никогда моя персона ее вижу, – сие засасывающая пустота, которую может наложить доверху исключительно ее присутствие, ее голос, ее лицо. Так который но ваш покорнейший слуга могу поставить ей за поездки из Котовским сверху рысаках? Себя самого? Говоря другими словами – то, что-нибудь автор кривая вывезет во близости от нею обнаружить опровержение бери какой-то неясный равным образом вызывающий подозрение вопрос, мучающий мою душу? Абсурд. Да автор этих строк бы не чета самовластно поехал получи рысаках не без; Котовским.

Я остановился равным образом сел держи затрепанный путешественник голыш держи краю дороги. Было до черта жарко. Я чувствовал себя разбитым равным образом подавленным; никак не помню, с целью когда-нибудь автор бывал себя этак отвратителен. Кислая фетор шампанского, пропитавшего мою папаху, казалась ми на оный время подлинной визитной карточкой мои духа. Вокруг было равнодушное оцепенелое лето, круглым счетом потихоньку лаяли псы, а не без; неба бесконечной пулеметной очередью пахнуло раскаленное солнце. Как лишь только ми во голову пришло сие сравнение, автор этих строк вспомнил, что такое? милостивая называет себя пулеметчицей; почувствовав бери своих глазах слезы, моя особа спрятал лик на ладони.

Через мало-мальски минут автор этих строк встал да езжай подалее на гору. Мне итак легче; более того, постоянно мысли, только лишь ась? промчавшиеся чрез мою душу и, казалось, совершенно меня раздавившие, неожиданно стали источником тонкого наслаждения. Печаль, охватившая меня, была невыразимо сладка, равным образом моя особа знал, что-то сделано путем период буду мучаться родить ее во себя опять, так возлюбленная никак не придет.

Вскоре мы дошел впредь до усадьбы. Я заметил, сколько нет слов дворе привязаны сколько-нибудь лошадей, которых невыгодный было раньше. Кроме того, с трубы надо одним изо флигелей поднимался дым. Дойдя предварительно ворот, мы остановился. Улица шла тогда к истоку да терялась на сочный зелени из-за поворотом; с высоты неграмотный было что ль ни одного дома, приблизительно почто окончательно невразумительно было, много возлюбленная ведет. Мне никак не желательно ни живой души видеть, и, зайдя кайфовый двор, ваш покорнейший слуга долго побрел кругом здания.

– Давай, – кричал дельный тромбон держи втором этаже, – подставляй лоб, дура!

Наверно, вслед за тем играли во карты. Я дошел перед края дома, повернул из-за девятина да оказался в заднем дворе. Он оказался врасплох живописным – на нескольких метрах с стены мир ныряла вниз, создавая естественное углубление, скрытое во тени нависших надо ним деревьев. Там журчал углубление равно видны были крыши двух тож трех хозяйственных построек, а поодаль, получай небольшом пустыре, возвышался важный стожок сена – тютелька в тютельку такой, в духе изображают бери покойный сельских картинках во «Ниве». Мне неожиданно еще как захотелось попилиться во сене, равно автор этих строк направился ко стогу. И вдруг, когда-когда впредь до него осталось просто-напросто чирик шагов, откуда-то по причине дерева выскочил особа не без; винтовкой равно не говоря ни слова преградил ми путь.

Передо мной стоял оный самый башкир, какой-никакой прислуживал нам на ресторане штабного вагона, а попозже отцепил с поезда вагоны со ткачами, – лишь только не долго думая его образина покрывала редкая черная бородка.

– Послушайте, – сказал я, – наш брат опять-таки знакомы, да? Я нетрудно хотел покрутить любовь на сене, да все. Обещаю вас никак не курить.

Башкир не делать что-л. отнюдь не отреагировал сверху мои слова; его глазищи смотрели сверху меня кроме всякого выражения. Я есть попытку обижать его, равно между тем некто шагнул назад, поднял винтовку равным образом приставил молодчина для моему горлу.

Я повернулся равно побрел назад. Признаться, на повадках сего башкира было кое-что такое, что-то по-деловому меня напугало. Когда спирт направил возьми меня штык, некто ухватил винтовку, на правах копье, ровно бы ажно далеко не догадываясь, что-нибудь изо нее не возбраняется выстрелить, равным образом через сего движения повеяло экий дикой полский силой, что-то уходящий во моем кармане браунинг показался ми безыскусный детской хлопушкой. Впрочем, постоянно сие были нервы. Дойдя предварительно ручья, моя особа оглянулся. Башкира еще безграмотный было видно. Я сел держи корточки у ручья равным образом до второго пришествия отмывал на нем свою папаху.

Вдруг моя особа заметил, что-нибудь держи звук воды, будто нате благовест какого-то странного инструмента, накладывается негромкий да порядочно угодный голос. В ближайшем сарае (судя по мнению торчавшей по-над крышей трубе, во дни оны сие была баня) черт-те где напевал:

– Тихо иду во белой рубахе до полю… И журавли, словно бы крести колоколен…

Что-то во сих словах тронуло меня, равно мы решил посмотреть, который сие поет. Выжав воду изо папахи, ваш покорнейший слуга засунул ее после пояс, подошел для сараю равно минус стука распахнул дверь.

Внутри стоял поместительный верстак с свежеоструганных досок равно двум лавки. На столе стояла огромная бутыль от мутноватой жидкостью, стаканчик равным образом лежало изрядно луковиц. На ближайшей лавке задом ко ми сидел смертный во чистой белой рубахе навыпуск.

– Прошу прощения, – сказал я, – у вам во бутылке неумышленно отнюдь не водка?

– Нет, – сказал человек, оборачиваясь, – сие самогон.

Это был Чапаев.

Я вздрогнул ото неожиданности.

– Васёна Иванович!

– Здорово, Петька, – сказал дьявол от широкой улыбкой. – Я смотрю, твоя милость сделано в ногах.

Я целиком и полностью неграмотный помнил момента, когда-никогда автор сих строк перешли получай «ты». Но моя особа невыгодный помнил да многого другого. Чапаев глядел получай меня вместе с легким лукавством; держи его молодчик падала влажная стренга волос, а рубаха была расстегнута впредь до середины живота. Вид у него был окончательно истрепанный да до самого эдакий степени отнюдь не походил получи оный образ, некоторый сохранила моя память, что такое? малость секунд моя особа колебался, думая, в чем дело? сие ошибка.

– Садись, Петька, садись, – сказал Чапаев да кивнул для соседнюю лавку.

– А вы, Васильюшка Иванович, ужели отнюдь не во отъезде? – спросил я, садясь.

– Час отдавать вернулся, – сказал он, – равно приёмом на баню. В жару на певом месте дело. Да сколько твоя милость насчет меня спрашиваешь, твоя милость насчет себя скажи. Как себя чувствуешь?

– Нормально, – сказал я.

– А в таком случае встал, лан папаху – да во город. Ты героя перестань ломать. Что из-за молва здесь подобный идет, аюшки? у тебя мнемозина отшибло?

– Так равным образом есть, – сказал я, стараясь отнюдь не превращать почтение получи его буффонаду вместе с этими ненатуральными просторечиями. – А который сие вы успел сказать?

– Да Семен, кто именно же. Твой денщик. Ты да ась? ли невыгодный помнишь ничего?

– Помню только, равно как сверху товарняк во Москве садились, – сказал я, – а остальное на правах обрезало. Даже далеко не помню, присутствие каких обстоятельствах вам стали титуловать меня нате «ты».

Чапаев малость минут смотрел ми на образина сощуренными глазами, смотря вроде бы насквозь меня.

– Да, – сказал симпатия наконец, – вижу. Плохо дело. Я думаю, что такое? ты, Петька, легко воду мутишь.

– Какую воду?

– Хочешь – мути, – загадочно сказал Чапаев, – ремесло молодое. А получи и распишись «ты» ты да я от тобой перешли получи и распишись станции Лозовая, вскоре пред боем.

– Что после баталия такой, – сказал моя персона да наморщился. – Какой однажды сейчас слышу, а воспроизвести околесица безвыгодный могу. Только вершина быть прикованным ко постели начинает.

– Ну крат валяться начинает, неграмотный думай. Ты ж пить хотел? Так выпей!

Чапаев опрокинул бутыль на стакан, наполнил его вплоть до краев равным образом подвинул мне.

– Благодарствуйте, – сказал моя особа из иронией равно выпил. Несмотря держи страшный бледный отлив, сивуха оказался превосходным – кажется, симпатия был настоян в каких-то травах.

– Луку хочешь?

– Сейчас нет. Но никак не исключаю, зачем при помощи некоторое момент дойду перед состояния, от случая к случаю смогу равно даже если захочу откушивать табуретовка луком.

– Чего печальный такой? – спросил Чапаев.

– Так, – ответил я, – мысли.

– Какие сызнова мысли?

– Неужели вам, Васюня Иванович, хотя интересно, по части нежели аз многогрешный думаю?

– А в чем дело? ж, – сказал Чапаев, – конечно.

– Я, Василёк Иванович, думаю относительно том, почто страстишка прекрасной дамское сословие – сие получай самом деле спокон века снисхождение. Потому ась? состоять достойным таковский любви без труда нельзя.

– Чиво? – наморщась, спросил Чапаев.

– Да нехрена паясничать, – сказал я. – Я серьезно.

– Серьезно? – спросил Чапаев. – Ну ладно. Тогда погоди же – снисхождение вечно иногда ото что-то одного ко чему-то другому. Вот наравне во оный овражек. От зачем ко чему сие твое снисхождение сходит?

Я задумался. Было понятно, куда-нибудь дьявол клонит. Скажи я, зачем говорю в рассуждении снисхождении прелести для безобразному равным образом страдающему, возлюбленный разом задал бы ми альтернатива в отношении том, осознает ли себя изящество да может ли симпатия лишаться красотой, осознав себя во этом качестве. На сей вопрос, доводивший меня приблизительно давно безумия долгими петербургскими ночами, ответа ваш покорный слуга отнюдь не знал. А неравно бы на виду имелась красота, отнюдь не осознающая себя, ведь что до каком снисхождении могла двигаться речь? Чапаев был конкретно отнюдь не прост.

– Скажем так, царь Иванович, – безвыгодный снисхождение что-то ко чему-то, а акция снисхождения, обуянный своевольно на себе. Я бы ажно сказал, онтологическое снисхождение.

– А енто логическое снисхождение идеже происходит? – спросил Чапаев, нагибаясь равно доставая из-под стола сызнова единовластно стакан.

– Я безвыгодный соглашаться болтать во таком тоне.

– Тогда дай уже выпьем, – сказал Чапаев.

Мы выпили. Несколько секунд моя особа со сомнением смотрел в луковицу.

– Нет, – сказал Чапаев, отирая усы, – твоя милость ми скажи, идеже оно происходит?

– Если вы, Вася Иванович, на состоянии беседовать серьезно, скажу.

– Ну скажи, скажи.

– Правильнее сказать, сколько никакого снисхождения сверху самом деле нет. Просто такая влечение воспринимается на правах снисхождение.

– А идеже возлюбленная воспринимается?

– В сознании, Васюня Иванович, во сознании, – сказал мы вместе с сарказмом.

– То есть, по-простому говоря, во голове, да?

– Грубо говоря, да.

– А бескорыстная идеже происходит?

– Там же, Васёна Иванович. Грубо говоря.

– Вот, – сказал Чапаев удовлетворенно. – Ты, значит, спрашивал насчёт том, что это… Всегда ли привязанность – сие снисхождение, так?

– Так.

– Любовь, значит, происходит у тебя во голове, да?

– Да.

– И сие снисхождение тоже?

– Выходит, так, Василька Иванович. И что?

– Так равно как но ты, Петька, дошел прежде такого типа жизни, ась? таки да меня, своего боевого командира, век ли то, который происходит у тебя на голове, – сие то, сколько происходит у тебя во голове, другими словами невыгодный всегда?

– Софистика, – сказал ваш покорный слуга да выпил. – Софистика чистой воды. Да равно вообще, ваш покорный слуга безвыгодный понимаю, на какого хрена пишущий эти строки мучаю себя? Ведь совершенно сие сделано было со мной на Петербурге, равно новобрачная прекрасная подросток на темно-бордовом бархатном миди где-то но ставила неважный чаша держи скатерть, да автор этих строк пунктуально в такой мере а лез после платком во карман…

Чапаев во всё горло прокашлялся, заглушив мои голос. Я тихонько договорил, обращаясь заумно ко кому:

– Чего а моя персона хочу с этой девушки? Разве моя персона отнюдь не знаю, зачем во старина воспрещается возвратиться? Можно на высоком уровне подделать целое его внешние обстоятельства, однако ни за аюшки? на свете запрещается отбить себя прежнего, никак…

– Ой равно привет твоя милость брехать, Петька, – сказал Чапаев равным образом ухмыльнулся. – Бокал, платье.

– Вы что, Васёна Иванович, – спросил я, со трудом сдерживаясь, – Толстого перечитывали недавно? Опроститься решили?

– Нам Толстых перечитывать незачем, – сказал Чапаев. – А кабы твоя милость с подачи Анки горюешь, беспричинно моя особа тебе скажу, сколько ко всякой бабе нестандартный подходец нужен. По Анке сохнешь, да? Угадал?

Его зеницы превратились на двум узких хитрых щелочки. Потом возлюбленный внезапно стукнул кулаком в области столу.

– Да твоя милость отвечай, эпизодически тебя комдив спрашивает!

Мне четко было малограмотный перешибить его сегодняшнего настроения.

– Неважно, – сказал я, – давайте, Василёк Иванович, вновь выпьем.

Чапаев втихомолку засмеялся да налил тот и другой стакана.

Дальнейшие порядочно часов мы помню смутно. Я крепко опьянел. Кажется, болтание езжай об войне – Чапаев вспоминал первую мировую. Получалось у него достаточно правдоподобно: дьявол говорил что до немецкой кавалерии, по отношению каких-то позициях надо рекой, в рассуждении газовых атаках равно мельницах, возьми которых сидят пулеметчики. В одном месте симпатия аж пришел во сильное подбивание равно закричал, сверкая сверху меня глазами:

– Эх, Петька! Да твоя милость знаешь хоть, во вкусе моя особа воюю? Ты сего вкушать безвыгодный можешь! Всего принимать три чапаевских удара, понял?

Я самопроизвольно кивал, а слушал невнимательно.

– Первый зуботычина – где!

Он страшно стукнул кулаком соответственно столу, так, что такое? четверть малость неграмотный опрокинулась.

– Второй – когда!

Он снова из против воли опустил кровопийца в доски стола.

– И беспристрастный – кто!

В иной ситуации аз многогрешный оценил бы его спектакль, же жара равным образом самопляс перед того разморили меня, что, невзирая в его выкрики да удары за столу, моя персона поспешно заснул напрямик получай лавке, а эпизодически проснулся, вслед за окном было ранее неясно да слышно было, наравне в круглых цифрах вдалеке блеют овцы.

Подняв голову со стола, аз многогрешный оглядел комнату. У меня было ощущение, что такое? пишущий эти строки нахожусь во каком-то питерском трактире в целях кучеров. На столе появилась керосиновая лампа. Чапаев постоянно таково но сидел в противоположность со стаканом на руке, черт знает что напевал себя около вывеска да глядел на стену. Его зеницы были только который не таково но мутны, по образу косорыловка во бутылке, которая уж опустела наполовину. Поговорить из ним во его тоне, сколько ли, подумал автор этих строк равным образом вместе с преувеличенной развязностью стукнул кулаком объединение столу.

– А во ваша сестра скажите, Василько Иванович, всего только в качестве кого держи духу. Вы алый сиречь белый?

– Я? – спросил Чапаев, переводя в меня взгляд. – Сказать?

Он взял со стола двум луковицы да принялся не проронив слова вычищать их. Одну симпатия ободрал перед белизны, а со другой снял только лишь покрывной пласт шелухи, обнажив красно-фиолетовую кожицу.

– Гляди, Петька, – сказал он, кладя их в столик хуй собой. – Вот пред тобой двум луковицы. Одна белая, а другая красная.

– Ну, – сказал я.

– Посмотри получи и распишись белую.

– Посмотрел.

– А ныне для красную.

– И чего?

– А сегодня бери обе.

– Смотрю, – сказал я.

– Так каковой твоя милость своевольно – пурпуровый тож белый?

– Я? То лакомиться как?

– Когда твоя милость бери красную луковицу смотришь, твоя милость красным становишься?

– Нет.

– А при случае бери белую, становишься белым?

– Нет, – сказал я, – невыгодный становлюсь.

– Идем дальше, – сказал Чапаев. – Бывают карточная игра местности. А настоящий табльдот – упрощенная диаграмма сознания. Вот красные. А чисто белые. Но аль оттого, сколько я сознаем красных равным образом белых, наш брат приобретаем цвета? И в чем дело? сие на нас, сколько может получить их?

– Во вас загнули, Васёна Иванович. Значит, ни красные, ни белые. А кто такой о ту пору мы?

– Ты, Петька, вовремя нежели насчёт сложных вещах говорить, разберись вместе с простыми. Ведь «мы» – сие сложнее, нежели «я», правда?

– Правда, – сказал я.

– Что твоя милость называешь «я»?

– Видимо, себя.

– Ты можешь ми сказать, кто именно ты?

– Петруся Пустота.

– Это твое имя. А кто именно тот, кто такой сие прозвище носит?

– Ну, – сказал я, – позволительно сказать, в чем дело? ваш покорный слуга – сие безумная личность. Совокупность привычек, опыта… Ну знаний там, вкусов.

– Чьи а сие привычки, Петька? – прочувствованно спросил Чапаев.

– Мои, – пожал мы плечами.

– Так твоя милость ж всего только что-нибудь сказал, Петька, в чем дело? твоя милость да принимать множество привычек. Раз сии привычки твои, так выходит, что-нибудь сие привычки совокупности привычек?

– Звучит забавно, – сказал я, – но, на сущности, этак равным образом есть.

– А какие привычки бывают у привычек?

Я почувствовал раздражение.

– Весь настоящий объяснение порядком примитивен. Мы чай начали не без; того, который мы по мнению своей природе. Если угодно, ваш покорный слуга полагаю себя… Ну скажем, монадой. В терминах Лейбница.

– А кто такой в таком разе тот, который полагает себя этой мандой?

– Монада равным образом полагает, – ответил я, неизменно решив сохранять себя на руках.

– Хорошо, – сказал Чапаев, заковыристо прищуриваясь, – про «кто» пишущий сии строки попозже поговорим. А сейчас, побратим милый, ну-ка вместе с «где» разберемся. Скажи-ка мне, идеже сия дура живет?

– В моем сознании.

– А рассудок твое где?

– Вот здесь, – сказал я, постучав себя по мнению голове.

– А руководитель твоя где?

– На плечах.

– А плечища где?

– В комнате.

– А идеже комната?

– В доме.

– А дом?

– В России.

– А РФ где?

– В беде, Васёна Иванович.

– Ты сие брось, – прикрикнул некто строго. – Шутить будешь, нет-нет да и полководец прикажет. Говори.

– Ну что где. На Земле.

Мы чокнулись да выпили.

– А Земля где?

– Во Вселенной.

– А Вселенная где?

Я один момент подумал.

– Сама во себе.

– А идеже сия хозяйка во себе?

– В моем сознании.

– Так что-нибудь же, Петька, выходит, твое уяснение – на твоем сознании?

– Выходит так.

– Так, – сказал Чапаев равным образом расправил усы. – А в эту пору приколись! меня внимательно. В каком оно находится месте?

– Не понимаю, Василей Иванович. Понятие места равно кушать одна изо категорий сознания, таково что…

– Где сие место? В каком месте находится соображение места?

– Ну, скажем, сие решительно безграмотный место. Можно сказать, зачем сие ре…

Я осекся. Да, подумал я, вона куда-нибудь симпатия клонит. Если аз многогрешный воспользуюсь одно слово «реальность», дьявол вновь сведет целое для моим мыслям. А позднее спросит, идеже они находятся. Я скажу, сколько у меня на голове, и… Гамбит. Можно, конечно, удариться на цитаты, так тем никак не менее любая изо систем, возьми которые моя особа могу сослаться, подумал внезапно моя персона не без; удивлением, либо — либо обходит эту смысловую промоина стороной, другими словами затыкает ее парой сомнительных латинизмов. Да, Чапаев вовсе безвыгодный прост. Конечно, вкушать прочный стезя довершить какой угодно спор, классифицировав собеседника, – ничто безвыгодный есть смысл заявить, что такое? все, ко чему возлюбленный клонит, здорово известно, называется так-то равным образом так-то, а человеческая помысел сейчас издревле ушла вперед. Но ми стыдиться было походить самодовольной курсистке, во промежутке средь пистонами одну каплю полиставшей невозмутимый учебник. Да равно для тому но малограмотный автор этих строк ли самоуправно говорил а поуже что-л. делает Бердяеву, заведшему дугу диалог в отношении греческих корнях русского коммунизма, сколько философию точнее было бы прозывать софоложеством?

Чапаев хмыкнул.

– А куда-нибудь сие первоначально может смотаться человеческая мысль? – спросил он.

– А? – озадаченно сказал я.

– Вперед чего? Где сие «впереди»?

Я решил, почто до рассеянности заговорил вслух.

– Давайте, Васюня Иванович, за трезвянке поговорим. Я а никак не философ. Лучше выпьем.

– Был бы твоя милость философ, – сказал Чапаев, – моя особа б тебя выше, нежели дерьмо на конюшне чистить, невыгодный поставил бы. А твоя милость у меня эскадроном командуешь. Ты ж все-все около Лозовой понял. Чего сие вместе с тобой творится? От страха, что-то ли? Или ото радости?

– Не помню ничего, – сказал я, ощутив неожиданно странное усилие всех нервов. – Не помню.

– Эх, Петька, – вздохнул Чапаев, разливая напиток до стаканам. – Не знаю даже, во вкусе от тобой быть. Сам себя пойми сначала.

Мы выпили. Механическим движением аз многогрешный взял со стола луковицу да откусил немаленький кусок.

– Не устроиться ли нам посопеть под сном? – спросил Чапаев, закуривая папиросу.

– Можно, – ответил я, кладя луковицу нате стол.

Пока автор спал, прошел непродолжительный слякоть – откос оврага, тот или другой поднимался ко зданию усадьбы, был сырым равным образом скользким. Как выяснилось, аз многогрешный был абсолютно пьян – поуже почитай добравшись поперед его конца, автор этих строк поскользнулся да повалился во мокрую траву. Моя умный запрокинулась, да автор увидел по-над собою небо, полное звезд. Это было прежде того красиво, который порядочно секунд ваш покорный слуга не говоря ни слова лежал получи и распишись спине, смотря вверх. Чапаев дал ми руку равным образом помог встать. Когда я выбрались сверху ровное место, автор этих строк сызнова посмотрел начинай подъем равным образом снег получай голову подумал, в чем дело? концевой присест видел звездное небосвод окаянный знает когда, пусть бы безвыездно минута оно было надо головой – будет было без труда взвихрить ее. Я засмеялся.

– Ты чего? – спросил Чапаев.

– Так, – сказал моя особа равно показал пальцем вверх. – Красота.

Чапаев поглядел к истоку равно покачнулся.

– Красота? – переспросил спирт задумчиво. – А что-то такое красота?

– Ну как, – сказал я. – Как что. Красота – сие совершеннейшая объективация воли нате высшей ступени ее познаваемости.

Чапаев пока что порядком секунд глядел во небо, а позже перевел зрение получай большую лужу торчмя у наших ног равным образом выплюнул на нее окурок. Во вселенной, отраженной во ровной поверхности воды, произошла настоящая катастрофа: целое созвездия содрогнулись да возьми момент превратились во размытое мерцание.

– Что меня постоянно поражало, – сказал он, – круглым счетом сие звездное высота поднебесная по-под ногами да Иммануил Кант в середине нас.

– Я, Васюра Иванович, окончательно неграмотный понимаю, на правах сие человеку, который-нибудь путает Канта со Шопенгауэром, доверили вертеть дивизией.

Чапаев горько посмотрел получай меня да ранее открыл рот, воеже несколько сказать, же после этого прежде нас донесся бряканье колес до мостовой да лошадиное ржание. Кто-то подъезжал для дому.

– Наверно, сие Котовский со Анной, – сказал я. – Вашей пулеметчице, Васильюшка Иванович, похоже, нравятся сильные обида во косоворотках.

– А что, Котовский во городе? Так почто ж твоя милость молчишь!

Он повернулся да бурно езжай вперед, совсем для меня забыв. Я долго поплелся следом, дошел вплоть до угла в родных местах равным образом остановился. У подъезда стояла ландо Котовского, а самовластно Котовский по образу разок помогал Анне сойти для землю. Увидев подходящего Чапаева, Котовский отдал честь, шагнул ему навстречу, равным образом они обнялись. Последовало порядочно громких восклицаний равно шлепков, на правах бывает, когда-никогда встречаются тандем человек, отдельный с которых хочет показать, аюшки? бредет чрез пески этой жизни, безвыгодный теряя бодрого мужества. Не теряя сего самого бодрого мужества, они побрели для дому, а милостивая задержалась у коляски. Подчиняясь негаданность возникшему импульсу, моя персона езжай ко ней – в области дороге ваш покорнейший слуга чуток никак не упал сызнова раз, споткнувшись по части несущественный снарядный ящик, да у меня мелькнула мысль, зачем пишущий эти строки пожалею касательно своем порыве.

– Анна, прошу вас! Постойте!

Она остановилась да повернула ко ми голову. Боже, по образу возлюбленная была хороша во эту минуту!

– Анна, – расплывчато заговорил я, прижав зачем-то пакши ко груди, – поверьте, ась? мне… Мне опасно хоть припоминать по отношению том, во вкусе ваш покорный слуга вел себя во ресторане. Но сознайтесь, зачем ваш брат самочки дали ми повод. Я понимаю, в чем дело? оный неослабно самоутверждающийся суфражизм – ни получи лепту невыгодный ваше сегодняшний день качество, сие без труда руководствование определенной эстетической формуле, равно так возникающее…

Она предисловий оттолкнула меня руками.

– Уйдите, Петр, в угоду Бога, – сказала она, наморщившись. – От вы луком пахнет. Я готова возражение все, только отнюдь не это.

Повернувшись, пишущий эти строки кинулся во дом. От моих щек, вероятно, не грех было прикуривать, да всю отойди по своей комнаты – непонятно, что мы ее есть на темноте, – моя персона последними словами проклинал Чапаева вместе с его самогоном равным образом луком. Кинувшись для кровать, ваш покорный слуга погрузился на состояние, близкое для коме – вероятно, на манер той, изо которой мы вышел утром.

Через некоторое момент на комнату постучали.

– Петька! – позвал по поводу двери глас Чапаева, – твоя милость где?

– Нигде! – пробормотал мы во ответ.

– Во! – как со неба свалился заорал Чапаев, – молодец! Завтра признательность объявлю под строем. Все так-таки понимаешь! Так почему вполне приём дурнем прикидывался?

– Как вы понимать?

– А твоя милость самовластно подумай. Ты почто в ту же минуту накануне внешне видишь?

– Подушку, – сказал я, – да плохо. И никак не желательно ми вдругорядь объяснять, который возлюбленная находится на моем сознании.

– Все, аюшки? я видим, находится во нашем сознании, Петька. Поэтому сказать, что-нибудь наше понимание находится где-то, нельзя. Мы находимся нигде нетрудно потому, ась? несть такого места, для которое дозволяется было бы сказать, в чем дело? я на нем находится. Вот потому-то пишущий сии строки нигде. Вспомнил?

– Чапаев, – сказал я, – ми полегче одному побыть.

– Ну на правах знаешь. Чтоб будущие времена был у меня наравне огурец. В зюйд выступаем.

Скрипя половицами, некто ушел к черту сверху кулички до коридору. Некоторое эпоха автор этих строк думал по-над его словами – поначалу ради сие «нигде», а в дальнейшем ради непонятное выступление, которое симпатия наметил бери нижеприведённый полдень. Конечно, дозволяется было бы истощиться с комнаты равным образом отнести за счет ему, что-нибудь выдаться ваш покорнейший слуга никуда никак не смогу, потому как нахожусь «нигде». Но вытворять сего никак не желательно – в меня навалилась страшная сонливость, равным образом по сию пору итак красоваться неважным равно скучным. Я заснул, равно ми долготно снились тонкие грабки Анны, ласкающие слаборебристый стебель пулемета.

Проснулся моя персона оттого, который на калитка в который раз постучали.

– Чапаев, автор но просил меня безвыгодный трогать! Дайте почить от трудов накануне боем!

– Это невыгодный Чапаев, – сказал визг через двери. – Это Котовский.

Я приподнялся сверху локтях.

– Что вы угодно?

– Мне нельзя не вместе с вами поговорить.

Я вынул пульверизатор изо кармана равно положил его бери кровать, накрыв одеялом. Черт знает, зачем ему нужно. У меня было предчувствие, зачем сие а именно связано из Анной.

– Входите, прошу вас.

Открылась дверь, равным образом вошел Котовский. Выглядел спирт целиком и полностью по-иному, нежели днем, – в настоящее время получи и распишись нем был кимоно со кистями, из-под которого торчали полосатые пижамные штаны. В одной руке возлюбленный держал менора со тремя горящими свечами, а на непохожий у него была бутыль шампанского да пара бокала – подле взгляде возьми шампунь моя догадка, сколько Аннуся нажаловалась ему получай меня, окрепла.

– Присаживайтесь.

Я указал ему держи кресло.

Поставив шампусик равно семисвечник возьми стол, возлюбленный сел.

– У вам дозволено курить?

– Сделайте одолжение.

Закурив, Котовский нашел какой-то чудаковатый мание – провел растопыренной пятерней надо своим черепом, можно подумать откидывая невидимую оселедец чёлка со лба. Я подумал, сколько грубо видел поуже сие движение, равным образом приёмом вспомнил идеже – на бронепоезде Чапаева. Почти где-то но поправляла домашние состриженные шерсть Анна. У меня мелькнула мысль, который и оный и другой они принадлежат для какой-то странной секте, возглавляемой Чапаевым, равным образом буква бритоголовость связана не без; их ритуалами, только на нижеследующий но момент ваш покорнейший слуга понял, что такое? постоянно пишущий сии строки принадлежим ко этой секте, целое мы, кому довелось почувствовать на своей шкуре во появляющийся крат свалившейся сверху Россию свободы равно всенепременно сопровождающих ее вшей. Я засмеялся.

– Что сие вы? – спросил Котовский, подняв бровь.

– Да вот, подумал что касается нашей нынешней жизни. Бреемся, дай тебе безграмотный завшиветь. Кто бы был в силах себя сие доставить планирование высшая отметка назад? Непостижимо.

– Удивительно, – сказал Котовский, – аз многогрешный равно как единожды думал что касается часть а самом. О том, что-нибудь сотворилось со Россией. Поэтому ко вас равным образом зашел. Своего рода импульс. Хочу поговорить.

– О России?

– Именно, – сказал он.

– Что но туточки говорить, – сказал я, – всегда невероятно ясно.

– Нет, автор этих строк имею во виду – кто такой виноват?

– Не знаю, – сказал я, – а ваша милость что-нибудь думаете?

– Интеллигенция. Кто а еще.

Он протянул ми наводненный бокал.

– У интеллигента, – сказал возлюбленный не без; мрачной гримасой, – особенно у российского, тот или другой токмо равным образом может обитать в содержании, глотать одна гнусная полудетская черта. Он сроду невыгодный боится травить нате то, который неосознанно что ему праведным да законным. Как ребенок, кто неграмотный беда боится произвести сердито своим родителям, в силу того что в чем дело? знает – подалее угла безграмотный поставят. Чужих людей дьявол опасается больше. То но равным образом из сим мерзким классом.

– Не совсем успеваю ради вашей мыслью.

– Интеллигент, вроде бы спирт ни измывался по-над устоями империи, которая его породила, пять знает, который на ней все жив был этический закон.

– Вот как? Отчего?

– Да оттого, что-нибудь коли поучительный постановление во ней был бы мертв, симпатия в жизни не никак не посмел бы попирать ее стержень ногами. Я гляди перечитывал только что Достоевского, равным образом знаете, в чем дело? подумал?

У меня импульсивно дернулась щека.

– Что? – спросил я.

– Добро по части своей природе всепрощающе. Подумайте, всех сих нынешних палачей когда-то ссылали на сибирские села, идеже они целыми невдолге охотились получи зайцев равным образом рябчиков. Нет, интеллигенция невыгодный боится унижать святыни. Интеллигент боится только лишь одного – относиться темы зла да его корней, вследствие этого что-нибудь беспристрастно полагает, ась? после этого его могут разом взъебнуть телеграфным столбом.

– Сильный образ.

– Со злом стрелять глазами приятно, – яро продолжал Котовский, – риску никакого, а преимущество очевидна. Вот откудова берется огромная рать добровольных подлецов, которые преднамеренно путают вершина со понизу равным образом правое от левым, понимаете? Все сии расчетливые сутенеры духа, сии испитые Чернышевские, исколотые Рахметовы, растленные Перовские, накокаиненные Кибальчичи, постоянно эти…

– Понимаю.

Котовский отхлебнул шампанского.

– Кстати, Петр, – сказал симпатия небрежно, – единовременно стрела-змея у нас об этом слово зашла. Я слышал, у вы был кокаин.

– Да, – сказал я, – действительно. Раз медянка некто непосредственно всплыл во разговоре.

Сунув руку во саквояж, аз многогрешный вынул изо него банку равно поставил в стол.

– Угощайтесь.

Котовского невыгодный должно было уговаривать. Белые дорожки, которые спирт насыпал нате зеркало стола, правильнее походили получай двушник недостроенных шоссе. Совершив постоянно необходимые манипуляции, симпатия откинулся на кресле. Выждав с вежливости минуту, моя персона спросил:

– И то и дело ваш брат касательно России думаете?

– Когда на Одессе жил, отдельный дата думал далеко не не в ёбаный степени трех раз, – сказал некто глухим голосом. – До того доходило, что такое? юшка изо носу шла. Потом бросил. Не хочу ото почему-то зависеть.

– А зачем но сейчас? Достоевский попутал?

– Да нет, – сказал он. – Одна внутренняя драма.

Мне во голову пришла неожиданная мысль.

– Скажите, Григорий, а ваш брат ахти дорожите своими рысаками?

– А что? – спросил он.

– Мы могли бы свершить обмен. Пол этой банки после вашу коляску.

Котовский вскинул получай меня резкий взгляд, после поднял со стола банку, заглянул на нее равно сказал:

– Право же, вам искуситель. Зачем вы мои рысаки?

– Кататься. Зачем а еще.

– Ну что-то же, – сказал Котовский, – согласен. У меня во багаже нехотя в качестве кого единовременно очищать аптечные весы…

– Берите получай глаз, – сказал я, – спирт ми легко и просто достался.

Вынув с кармана халата седоволосый портсигар, спирт высыпал с него папиросы, поэтому достал перочинный серп равным образом его лезвием, в качестве кого жалкий лопаткой, переложил тама пакет порошка.

– Не рассыплете?

– Не беспокойтесь, настоящий папиросочница у меня со Одессы. Специальный. Рысаки ваши.

– Благодарю вас.

– Выпьем после нашу сделку?

– Охотно, – сказал ваш покорнейший слуга да поднял бокал.

Допив шампанское, Котовский встал, спрятал папиросница на кармашек равно поднял подсвечник.

– Что же, благодарение следовать беседу. И, Бога ради, простите ми сие пастьба вторжение.

– Покойной ночи. А вас позволите показать вы вопрос? Раз ужак ваша сестра насчет сие упомянули самочки – почто сие после внутренняя драма, через которой помогает кокаин?

– Перед драмой России возлюбленная меркнет, – сказал Котовский, оперативно лаконично кивнул равно вышел из-за дверь.

Некоторое момент аз многогрешный пытался заснуть, же ми сие неграмотный удалось. Сначала мы думал относительно Котовском – он, требуется сказать, произвел нате меня приятное впечатление. В нем чувствовался стиль. Потом мои мысли вернулись ко разговору со Чапаевым. Я стал согласну об этом его «нигде» да насчёт нашем разговоре. На центральный представление по сию пору было несложно. Он предлагал ми парировать получай вопрос, существую ли моя персона по причине этому миру или — или таковой мiровая существует вследствие мне. Конечно, безвыездно сводилось для банальной диалектике, а была во этом одна пугающая сторона, сверху которую дьявол мастеровито указал своими получай ранний зырк идиотскими вопросами по части месте, идеже целое сие происходит. Если вполне поднебесная существует кайфовый мне, так идеже в таком разе существую я? А разве ваш покорный слуга существую на этом мире, ведь где, во каком его месте находится мое сознание? Можно было бы сказать, думал я, который круг из одной стороны существует изумительный мне, а вместе с непохожий стороны автор этих строк существую на этом мире, равно сие нетрудно полюса одного смыслового магнита, хотя средоточие был на том, аюшки? сей магнит, эту диалектическую диаду неоткуда было повесить.

Ей неоткуда было существовать!

Потому что-то интересах ее существования нужен был тот, на чьем сознании возлюбленная могла бы возникнуть. А ему согласно правилам круглым счетом но неоткуда было существовать, ибо который что бог на душу положит «где» могло показаться всего-навсего на сознании, интересах которого попросту невыгодный было иного места, нежели созданное им самим… Но идеже оно было вплоть до того, по образу создало в целях себя сие место? Само на себе? Но где?

Мне беспричинно стало быть жутко уцелеть одному. Накинув получи закорки китель, аз многогрешный вышел во коридор, увидел на голубоватом сиянии светившей с окна луны балюстрада ведущей внизу лестницы равным образом направился ко выходу.

Распряженная рикша стояла подле через дверей. Я пару единожды обошел вокруг, любуясь ее плавными линиями – казалось, месячный аристократия придавал им дополнительное очарование. Недалеко через меня фыркнула лошадь. Я оглянулся да увидел Чапаева – возлюбленный стоял поблизости лошади со щеткой на руке равно расчесывал ей гриву. Подойдя ко нему, пишущий эти строки остановился рядом. Он посмотрел получи и распишись меня. Интересно, подумал я, а ежели моя персона спрошу его что касается том, идеже находится сие его «нигде», что-то дьявол ответит? Ему непредотвратимо придется ввести сие речь само вследствие себя, да его разряд во разговоре окажется вничью малограмотный скорее моего.

– Не спится? – спросил Чапаев.

– Да, – сказал я. – Не в области себе.

– Чего, пустоту первоначально малограмотный видел?

Я понял, что такое? одно слово «пустота» дьявол называет вот поэтому и есть сие «нигде», которое пишущий эти строки впервинку во жизни осознал изрядно минут назад.

– Нет, – ответил я. – Никогда.

– А аюшки? ж твоя милость тогда, Петька, видел? – сердечно спросил Чапаев.

– Давайте сменим тему, – сказал я. – Где мои рысаки?

– В конюшне, – сказал Чапаев. – А вместе с каких сие пор они твои, а неграмотный Котовского?

– Уже подле четверти часа.

Чапаев хмыкнул.

– Ты вместе с Гришей поосторожней, – сказал он. – Не таково симпатия прост, по образу кажется.

– Я уж понял, – ответил я. – Знаете, Василько Иванович, безвыгодный идут у меня изо головы ваши слова. Умеете ваша сестра во порочный круг загнать.

– Верно, – сказал Чапаев, из насильно проводя щеткой сообразно спутанным конским волосам, – умею. А впоследствии как бы предоставить с пулемета…

– Но ми кажется, – сказал я, – зачем автор этих строк равно могу.

– Попробуй.

– Хорошо, – сказал я. – Я в свою очередь задам прогрессия вопросов об местоположении.

– Задавай, задавай, – пробормотал Чапаев.

– Начнем за порядку. Вот ваша милость расчесываете лошадь. А идеже находится каста лошадь?

Чапаев посмотрел держи меня из изумлением.

– Ты что, Петька, абсолютно охренел?

– Прошу прощения?

– Вот она.

Несколько секунд ваш покорнейший слуга молчал. К такому повороту ваш покорнейший слуга целиком и полностью отнюдь не был готов. Чапаев сомнительно покачал головой.

– Знаешь, Петька, – сказал он, – шел бы твоя милость отличается как небо ото земли спать.

Глупо улыбнувшись, автор этих строк побрел отворотти-поворотти во дом. Кое-как добравшись предварительно кровати, пишущий эти строки повалился в нее равно стал не торопясь губиться на стоит на повестке дня кошмар, непременность которого ощутил пока что получи и распишись лестнице.

Он неграмотный заставил себя долготно ждать. Мне стал являться во сне голубоокий белобрысый человек, соединенный петлями ко странному креслу, похожему для зубоврачебное. Во сне автор без запинки знал, зачем его дом – Сердюк равно то, который происходит не без; ним сейчас, абие достоит проистечь со мной самим. К рукам Сердюка шли разноцветные провода, подключенные ко стоящей сверху полу динамо-машине угрожающего вида; у меня хватило трезвости догадаться, что-нибудь эту машину достраивает муж ум. Ручку аппаратура крутили пара склоненных по-над ней человека на белых халатах. Сначала они вращали ее медленно, равно личность на кресле всего-навсего вздрагивал равным образом покусывал губы, да понемножку их движения убыстрились, равным образом соответственно телу примотанного ко креслу одна ради противоположный стали маршировать волны крупной дрожи. Наконец некто ранее невыгодный во силах был молчать.

– Прекратите! – попросил он.

Но его мучители стали потеть над чем единаче быстрее.

– Выключите динамо, – заорал дьявол который было сил, – выключите динамо! Динамо! Ди-на-мо!! ДИ-НА-МО!!!

0

– Следующая ям – «Динамо», – сказал речь во динамике.

Сидящий в противоположность седок – жуть странного вида дядько вместе с рябым равно круглым лицом, во грязном ватном халате равно чалме со следами зеленой регулы – поймал несмысленный созерцание Сердюка, сейчас малость минут направленный ему во глаза, почесал ухо, приложил двушничек пальца ко чалме да зычно сказал:

– Хайль Гитлер!

– Гитлер хайль, – субтильно ответил Сердюк равно отвел взгляд.

Совершенно заумно было, почто сие из-за лицо равным образом благодаря тому симпатия ездит во метро, имея харю, не без; которой не грех кататься в соответствии с меньшей мере во «БМВ».

Прямо надо головой человека во халате висел хвалебный плакат, сверху котором в своё время было написано: «Хлеб – ваше богатство». Буквы «х» равно «л» были стерты, а во конце предложения был добавлен восклицательный знак. Сердюк хорошо вздохнул, покосился в правую сторону равно стал заглядывать книгу, лежащую в коленях у соседа сообразно лавке. Это была затрепанная брошюра, обернутая во газету, сверху которой было написано шариковой ручкой: «Японский милитаризм». Видимо, буклет была каким-то полусекретным советским пособием. Бумага была желтой с старости, корпус странным; во тексте присутствовало избыток набранных курсивом японских слов.

«Социальный долг, – прочел Сердюк, – сплетается у них вместе с чувством естественного человеческого долга, рождая пронзительную горячность драмы. Такой должок выражен чтобы японцев во понятиях „он“ равным образом „гири“, решительно неграмотный ушедших пока что во прошлое. „Он“ – сие „долг благодарности“ ребенка для родителям, вассала ко сюзерену, гражданина для государству. „Гири“ – „обязанность, обязательство“, требующие через каждого человека влиять во согласии вместе с его положением да местом во обществе. Это в свою очередь повинность по части отношению для себя самому: ригоризм чести да совершенства своей личности, своего имени. Должно бытийствовать готовым отправить себя на жертву закачаешься термин „он“ да „гири“, своего рода социального, профессионального равным образом человеческого кодекса поведения».

Сосед, видимо, заметил, который Сердюк читает его книгу, равно поднял ее ко самому лицу, ко всему еще полуприкрыв ее, приближенно что-нибудь подтекстовка стал целиком невидимым. Сердюк закрыл глаза.

«Потому равно живут нормально, – подумал он, – почто постоянно момент оборона заём помнят. А безвыгодный бухают вне конца, на правах у нас».

Неизвестно, что-нибудь происходило на его голове на перемещение следующих нескольких минут, но, в отдельных случаях электричка остановился для «Пушкинской», Сердюк вышел изо вагона со сложившимся на душе желанием выпить, ажно безграмотный выпить, а нажраться. Но сие охота попервоначалу было неоформленным равным образом неосознанным да воспринималось во качестве смутной тоски за чему-то недостижимому да что бы утерянному, а свою настоящую форму обрело лишь только тогда, при случае Сердюк оказался на пороге длинной батареей бронированных киосков, изо смотровых щелей которых минуя выражения глядели для вражескую территорию птицы одного полета кавказские лица.

Остановиться держи каком-нибудь конкретном напитке было трудно. Ассортимент был большой, да какой-то второсортный, равно как для выборах. Сердюк продолжительно колебался, нонче далеко не увидел во одном изо киосков бутылку портвейна подина названием «Ливадия».

При первом взгляде возьми эту бутылку Сердюк несомненно вспомнил одно забытое утро изо юности: вынужденный какими-то ящиками заулок закачаешься дворе института, гелиос получи желтых листьях да хохочущие однокурсники, передающие дружище другу бутылку такого но портвейна (правда, вместе с немножечко новый этикеткой – в этом случае до этих пор малограмотный были поставлены точки надо «i»). Еще Сердюк вспомнил, ась? на текущий закоулок, закамуфлированный со всех сторон через наблюдателей, потребно было втираться средь прутьев ржавой решетки, пачкавшей куртку. Но главным нет слов во всех отношениях этом был отнюдь не портвейн да неграмотный решетка, а получай не уходи мелькнувшие во памяти равным образом отозвавшиеся печалью во дух необозримые потенциал равным образом маршруты, которые заключал на себя о ту пору мир, простиравшийся закачаешься всегда стороны кругом отгороженного решеткой угла двора.

А вдогонку вслед за сим воспоминанием пришла сполна невыносимая дума – что до том, что-нибудь подлунный мир лично соответственно себя со тех пор отнюдь безвыгодный изменился, легко вкусить его лещадь тем углом, почти которым сие без участия всяких усилий удавалось тогда, нельзя: казаться в настоящий момент неграмотный протесниться в лоне прутьев, никак, верно равным образом некуда значительнее протискиваться, оттого в чем дело? шматок пустоты вслед за решеткой еще исстари заполнен оцинкованными гробами не без; жизненным опытом.

Но ежели возбраняется было заметить поднебесная почти тем но углом, его, помимо сомнения, не возбраняется было заметить лещадь тем но градусом. Сунув во амбразуру киоска деньги, Сердюк подхватил выскочившую оттеда зеленую гранату, пересек улицу, рассудительно прошел в обществе луж, во которых отражалось предвечернее весеннее небо, сел получи лавку в противоположность зеленого Пушкина да зубами сорвал не без; бутылки пластмассовую пробку. Портвейн оказался таким но по правилам сверху вкус, на правах равно прежде, да сие было лишним доказательством того, что-нибудь реформы никак не затронули глубинных основ русской жизни, пройдясь шумным ураганчиком всего только согласно самой ее поверхности.

В порядочно длинных глотков прикончив бутылку, Сердюк педантично кинул ее на кусты следовать гранитным бордюром. Туда двинулась интеллигентная старушка, впредь до сего делавшая вид, почто читает газету. Сердюк откинулся получи спинку лавки.

Опьянение объединение своей природе безлико равным образом космополитично. В наступившем путем ряд минут кайфе безграмотный присутствовало нисколько с того, аюшки? обещала да подразумевала ярлычок вместе с кипарисами, античными арками да яркими звездами во темно-синем небе. Никак далеко не ощущалось, зачем портвейн левобережный, равным образом хоть мелькнула на голове догадка, в чем дело? бай текущий портвейн правобережным иначе вместе каким-нибудь молдавским, окружающий подсолнечная претерпел бы те но самые изменения.

А изменения из всем миром произошли, равным образом хватит явственные – спирт перестал замечаться враждебным, да шедшие мимо человеки помаленьку превратились изо адептов мирового зла во его жертв, пусть даже отнюдь не догадывающихся по части том, ась? они жертвы. Еще путем повремени самую малость приключилось не без; самим мировым злом – оно в таком случае ли неизвестно куда пропало, так ли несложно перестало составлять существенным. Опьянение достигло своего блаженного зенита, возьми изрядно минут замерло во высшей точке, а далее рядовой гнёт пьяных мыслей поволок Сердюка обратно во реальность.

Мимо Сердюка как рукой сняло трое школьников, да долетели ломающиеся голоса, темпераментно повторяющие речение «базар». Их уменьшающиеся спины двигались на сторону припаркованного у тротуара японского джипа-амфибии не без; крупный лебедкой в носу. Прямо по-над джипом, бери остальной стороне Тверской, торчал заметина «Мак-Дональдса», близкий сверху канареечный вырез невидимой рабский стены. Сердюк подумал, сколько безвыездно вкупе – спины уходящих школьников, автомобиль равно желтая «М» получай красном фоне – чем-то напоминает картину Дейнеки «Будущие летчики». Было пусть даже понятно, нежели то-то и есть – определенностью дальнейшей судьбы персонажей, которая была в полном смысле слова ясна во обеих случаях. Будущие налетчики ранее нырнули на подземельный переход, а Сердюк весь размышлял получай эту тему: ему вспомнился пиндосный микрофильм «Убить Голландца» со снятым на нынешней Москве Нью-Йорком тридцатых годов – на фильме в стене одной изо гангстерских квартир висела рисунок «Будущих летчиков», что такое? придавало фильму темную да страшноватую многозначность.

Впрочем, по части политике Сердюк размышлял решительно недолго, равным образом живо его мысли вернулись для прочитанному во подземный дворец отрывку.

«Японцы, – подумал Сердюк, – значительный народ! Только пораздумать – двум атомных бомбы бери них кинули, острова отняли, а вона выжили ведь… И благодаря этому у нас всего только получи и распишись Америку смотрят? На фиг нам возлюбленная суммарно нужна, сия Америка? Надо вслед Японией следовать – автор но соседи. Бог велел. И им как и вместе с нами сводить дружбу требуется – с эту Америку равно дожмем… И атомную бомбу им вспомним, равным образом Беловежскую пущу…»

Каким-то неуловимым, только непротиворечивым образом сии мысли перетекли на заключение побеждать до этого времени одну. Некоторое срок Сердюк размышлял, зачем купить. Портвейна значительнее неграмотный хотелось. После игривого левобережного адажио уместным казалось долгое спокойное умеренно – желательно отчего-то простого равным образом безбрежного, как бы океан изо «Клуба путешествий» или — или пшеничное раздолье из акции, получи и распишись которую Сердюк обменял родной ваучер. Несколько минут подумав, симпатия решил позаимствовать голландского спирта, да всего лишь соответственно дороге ко ларьку понял, зачем остановил бери нем близкий отбор по поводу вспомнившегося фильма.

Но это, конечно, было неважно. Вернувшись в ту а лавку, дьявол открыл бутылку, налил половину пластмассового стаканчика, выпил и, ловя обожженным ртом воздух, разорвал газету, во которую был завернут приторгованный получи закуску гамбургер. На глазищи ему попалась странная знак – пурпуровый крестоцвет не без; несимметричными лепестками, занесенный во овал. Под эмблемой было объявление:

«Московское отгораживание японской фирмы „Тайра инкорпорейтед“ производит подбор сотрудников получи конкурсной основе. Необходимо опытность английского языка равным образом знания работы от компьютером».

Сердюк покрутил головой. На повремени ему показалось, что-то рядышком вместе с сим объявлением напечатано другое, украшенное похожим знаком. Он затаив дыхание осмотрел газетный створка равным образом понял, на нежели дело. Действительно, овалов было пара – вблизи не без; окруженным линией цветком было чекушка лука, тащащийся из-под хлебной корки бок посеревшей мертвой плоти со следами ножа равно пунцовый подтек кетчупа. Сердюк со удовлетворением отметил, почто небо и земля пласты реальности ранее начали смешиваться, прилежно выдрал декларация с газеты, слизнул со него крошку кетчупа, сложил двукратно да спрятал на карман.

Дальше до этого времени было в духе обычно.

Проснулся Сердюк с тошноты равно серого утреннего света. Главным раздражителем был, конечно, аристократия – в духе всегда, казалось, что такое? ко нему ради дезинфекции подмешана хлорка. Оглядевшись, Сердюк понял, почто находится у себя дома, а быль вечером, согласно всей видимости, были месячные (кто именно, возлюбленный неграмотный помнил). С трудом встав со пола, спирт снял заляпанные грязью куртку да шапку, вышел на коридорчик да повесил их возьми крючок. После сего ему пришла на голову мысль, что-то на холодильнике может быть пивчелло – мало-мальски крат на жизни такое точно случалось. Но если прежде холодильника оставалось лишь ряд метров, для стене зазвонил телефон. Сердюк снял трубку да попытался сообщить «алло», только хоть испытание разговорить была связанна от такими страданиями, сколько заместо сего спирт простонал на нее в некоторой степени по-видимому «ох-е-е-е».

– Охае дзеймас, – молодцевато повторила трубка. – Господин Сердюк?

– Да, – сказал Сердюк.

– Здравствуйте. Меня зовут Ода Нобунага, равно автор имел беседу вместе с вами вчерашнего дня вечером. Точнее, теперь ночью. Вы были эдак любезны, в чем дело? нанесли ми звонок.

– Да, – сказал Сердюк, свободной рукой хватаясь следовать голову.

– Я обсудил ваше формулировка не без; господином Есицунэ Кавабатой, равно некто подшофе приобрести вы нонче вместе с целью опрос во три часа дня.

Голос на трубке был незнакомым. Сразу сделалось ясно, что такое? сие иностранец, – пускай бы акцента далеко не чувствовалось совершенно, беседчик делал паузы, можно представить перебирая огульно родной лексикон на поисках подходящего слова.

– Весьма благодарен, – сказал Сердюк. – А какое предложение?

– Которое вас в недавнем прошлом сделали. Или сегодня, ежели точно.

– А-а! – сказал Сердюк, – а-а-а!

– Запишите адрес, – сказал Ода Нобунага.

– Сейчас, – сказал Сердюк, – секунду. Ручку возьму.

– А с каких щей у вы блокнота из ручкой около телефона нет? – со явным раздражением на голосе спросил Нобунага. – Деловому человеку требуется иметь.

– Записываю.

– Метро «Нагорная», вывод направо, моментально полноте непреклонный забор. Там короче дом. Вход кайфовый дворе. Точный код – Пятихлебный переулок, помещение пять. Там склифосовский это… Табличка.

– Спасибо.

– У меня все. Как говорится, саенара, – сказал Нобунага да повесил трубку.

Пива во холодильнике никак не оказалось.

Поднявшись со станции «Нагорная» получи грань владенья давно накануне назначенного срока, Сердюк зараз но увидел оббитый облупленной жестью забор, только безграмотный поверил, почто сие оный самый, касательно котором говорил барин Нобунага, – чрезмерно уже текущий изгородь был неказист да грязен. Некоторое момент возлюбленный ходил объединение окрестностям да останавливал редких прохожих, спрашивая, идеже Пятихлебный переулок. Никто, похоже, сего безграмотный знал, а может, отнюдь не говорил: попадались Сердюку на основном неспешно плетущиеся неизвестно куда старухи во темном.

Места округ были дикие, сходственные в заросшие бурьяном остатки разбомбленного во далеком прошлом индустриального района. Из травы инде торчало ржавое железо, было бесчисленно простора равным образом неба, а возьми горизонте чернела передовая леса. Но невзирая возьми сии банальные черты, участок был архи необычный. Стоило оценить держи запад, туда, идеже зеленел забор, да под глазами открывалась обычная городская панорама. Но стоило глянуть держи восток, равно во нива зрения попадало по первое число только лишь огромное голое поле, надо которым торчало сколько-нибудь похожих получи виселицы фонарей – как Сердюк попал стойком бери секретную границу в ряду постиндустриальной Россией равным образом изначальной Русью.

Район был малограмотный с тех, идеже серьезные иностранные конторы открывают домашние офисы, равным образом Сердюк решил, ась? сие нисколько косушка фирмочка, идеже работает мало-мальски отнюдь не приспособленных ко жизни японцев (почему-то ему вспомнились сельчане с «Семи самураев»). Стало ясно, с каких щей они проявили ко его пьяному звонку этакий интерес, равно Сердюк хоть ощутил наплыв сочувствия равно теплоты для сим недалеким людям, безвыгодный сумевшим, вроде равным образом он, сподручно разместиться во жизни – равным образом уж, конечно, мучившие его всю посторонись мысли по отношению том, ась? приходится было что ни говори побриться, пропали.

Под инструкция господина Тайра «там хорошенького понемножку дом» подходило мало-мальски десятков зданий на пашня видимости. Сердюк по какой-то причине решил, ась? ему нужна серая восьмиэтажка со стеклянным гастрономом сверху первом этаже. И действительно, походив минуты три до ее двору, симпатия заметил получи и распишись стене латунный квадратик из надписью «ТОРГОВЫЙ ДОМ ТАЙРА» равным образом крошечную кнопку звонка, со первого взгляда незаметную посреди неровностей стены. Примерно на метре ото таблички получи огромных петлях висела грубая железная дверь, крашенная зеленой краской. Сердюк растеряно поглядел объединение сторонам. Кроме этой двери, табличка могла числиться вы аюшки? для чугунному люку на асфальте. Дождавшись, нет-нет да и время покажут помимо двух минут три, Сердюк позвонил.

Дверь открылась разом же. За ней стоял неотменный здоровяк на камуфляже, от черной резиновой палкой на руках. Сердюк кивнул ему, открыл было рот, с целью вдолбить причину своего визита, правда беспричинно да проба вместе с открытым ртом.

За дверью был нищенский вестибюль, во котором стояли питание вместе с телефоном равным образом стул, а получай стене сего вестибюля было огромное десюдепорт не без; изображением уходящего на беспредельность коридора. Вглядевшись во сие десюдепорт равно как следует, Сердюк понял, что такое? сие никакое никак не панно, а реальный коридор, начинающийся ради стеклянной дверью. Коридор был архи странным – от висящими возьми стенах фонарями, чрез тонкую рисовую бумагу которых просвечивали дрожащие огоньки, да полом, посыпанным толстым слоем желтого песка, сверх которого, одна ко одной, лежали узкие циновки с расщепленного бамбука, соединяясь во что-нибудь что-то ковровой дорожки. На фонарях ярко-красной краской был нарисован оный но знак, что-нибудь да получи и распишись объявлении во газете, – крестоцвет со четырьмя ромбическими лепестками (боковые были длинней), заключенными на овал. Вел ход отнюдь не на бесконечность, на правах показалось сначала, а несложно эластично (Сердюк стержневой крата видел такую планировку во московском доме) поворачивал вправо, да его ликвидация оставался невидимым.

– Чего надо? – нарушил тишину охранник.

– У меня съезд вместе с господином Кавабатой, – вернувшись на себя, сказал Сердюк, – во три часа.

– А. Ну этак заходите скорее. А в таком случае они отнюдь не любят, в некоторых случаях портун открыта подолгу.

Сердюк шагнул внутрь, да охранник, закрыв дверь, повернул похожую в экситрон рукоять массивного замка.

– Разувайтесь, пожалуйста, – сказал он. – Вон гэта.

– Что? – неграмотный понял Сердюк.

– Гэта. Ну, тапки ихние. Внутри лишь во них ходят. Порядок такой.

Сердюк увидел в полу серия сила деревянной обуви, получи и распишись видимость жуть громоздкой равно неудобной, – сие было вещь кажется высокой оковы от раздваивающейся веревочной лямкой, вдобавок одеть такую колодку не возбраняется было всего-навсего в босую ногу, в силу того что что-то шлейка вдевалась в обществе большим да средним пальцами ноги. У него мелькнула мысль, что-то вертухай шутит, так симпатия заметил на углу серия туман черных лаковых туфель, изо которых торчали носки. Сев возьми невысокую лавку, дьявол принялся разуваться. Когда порядок была закончена, возлюбленный поднялся да отметил, что-нибудь гэта сделали его сантиметров получи и распишись десяток выше.

– Теперь можно? – спросил он.

– Можно. Берите выступ равным образом прежде всего согласно коридору. Комната пункт три.

– Зачем фонарь? – удивился Сердюк.

– Принято так, – сказал охранник, снимая со стены единодержавно с фонарей равно протягивая его Сердюку. – Вы все же галстучек как и малограмотный через холода носите.

Сердюк, позже многолетнего перерыва повязавший сим поутру галстук, эврика таковой энтимема хватит за глаза убедительным. К тому а ему весть желательно поглядеть вовнутрь фонаря, воеже выяснить, форменный в дальнейшем огонек сиречь нет.

– Комната стриптиз три, – повторил охранник, – всего только цифры затем японские. Это идеже три черточки одна по-над другой. Ну, знаете – равно как триграмма «небо».

– А, – сказал Сердюк, – понял.

– И ни на коем случае никак не стучите. Просто если позволите понять, ась? ваша милость из-за дверью, – кашляните с годами или — или скажите что-нибудь. И ждите, в чем дело? вас скажут.

По-журавлиному выспренно поднимая обрезки равно держа бленда во вытянутой руке, Сердюк чтоб мы тебя больше не видел вперед. Идти было адски неудобно, циновки раздраженно скрипели по-под ногами, равным образом Сердюк инда покраснел, представив себе, в качестве кого бодигард шепотом смеется, глядючи ему вслед. За плавным поворотом оказалась небольшая полутемная зала не без; черными балками лещадь потолком. Сначала Сердюк отнюдь не увидел около никаких дверей, а позднее понял, аюшки? высокие стенные панели равно лакомиться двери, которые сдвигаются вбок. На одной изо сих панелей висел карточка бумаги. Сердюк поднес для нему фонарь, увидел три нарисованные тушью черточки да понял, что-нибудь сие да снедать каюта стриптиз три.

Из-за двери доносилась тихая музыка. Играл незнамый струнный снасть – тембр звуков был необычным, а мелодия, построенная получи странных и, вроде почему-то показалось Сердюку, древних созвучиях, была печальной равным образом протяжной. Сердюк кашлянул. Никакого ответа через стены неграмотный последовало. Он кашлянул до этого времени раз, громче, равно подумал, сколько разве ему придется покашливать до сей времени раз, ведь его, быстрее всего, вырвет.

– Войдите, – сказал бас по причине двери.

Сердюк двинул перегородку влево, да увидел комнату, настил которой был застелен простыми темными циновками. В углу комнаты, поджав перед себя ноги, сидел получи россыпи разноцветных подушечек необутый единица на темном костюме. Он играл сверху странном инструменте, похожем нате длинную лютню от небольшим резонатором, да для вскакивание Сердюка неграмотный отреагировал никак. Его личико горько было наименовать монголоидным – веселей на его чертах было как бы южное (мысли Сердюка даже если проехались в соответствии с совершенно конкретному маршруту – возлюбленный вспомнил по части своей прошлогодней поездке во Ростов-на-Дону). На полу комнаты стояли одноконфорочная электрическая плитка из объемистой кастрюлей равно чернявый обтекаемый факс, линия с которого уходили на дыру на стене. Сердюк вошел на комнату, поставил фингал получи половая принадлежность равно закрыл из-за на лицо дверь.

Человек на костюме завершающий крат тронул струну, поднял выспрь воспаленные глаза, провожая навеки уходящую с таблица ноту, равным образом ювелирно положил собственный механизм нате пол. Его движения были медленными да ахти бережными, ровно возлюбленный боялся плюнуть в глаза неловким либо резким жестом кого-то присутствующего на комнате, же невидимого Сердюку. Вынув с нагрудного кармана пиджака платок, симпатия смахнул не без; очи рыдания да повернулся для Сердюку. Некоторое промежуток времени они смотрели наперсник сверху друга.

– Здравствуйте. Моя семейка Сердюк.

– Кавабата, – сказал человек.

Он вскочил получай ноги, бегло подошел для Сердюку да взял его ради руку. Его хваталка была холодной да сухой.

– Прошу вас, – сказал некто да совершенно потащил Сердюка для россыпи подушек. – Садитесь. Прошу вас, садитесь.

Сердюк сел.

– Я… – начал было он, же Кавабата перебил:

– Ничего далеко не хочу слышать. У нас во Японии убирать традиция, ахти древняя традиция, которая до самого этих пор жива, – даже если ко вы во помещение входит лицо со фонарем во руках, а держи ногах у него гэта, сие значит, что такое? держи улице Морана равно непогода, да первое, что-то ваша милость должны сделать, сие выебать ему подогретого сакэ.

С этими словами Кавабата выдернул изо кастрюли толстую бутылку вместе с коротким горлышком. Она была закрыта герметичной пробкой, а ко горлышку была привязана длинная нить, после которую Кавабата ее равным образом достал. Откуда-то появились двуха маленьких фарфоровых стаканчика вместе с неприличными рисунками – возьми них красавицы со сверхъестественно высокими бровями головоломно отдавались серьезного вида мужчинам на маленьких синих шапочках. Кавабата наполнил их по краев.

– Прошу, – сказал симпатия да протянул Сердюку сам в области себе с стаканчиков.

Сердюк опрокинул предмет во рот. Жидкость свыше лишь напоминала водку, разбавленную рисовым отваром. Кроме того, возлюбленная была горячей – возможно, в области этой причине Сердюка вырвало по прямой получи циновки зараз а задним числом того, во вкусе дьявол ее проглотил. Охватившие его позорище да антипатия для себя были такими, который симпатия без труда взял да закрыл глаза.

– О, – галантерейно сказал Кавабата, – сверху улице, подобает быть, настоящая буря.

Он хлопнул во ладоши.

Сердюк приоткрыл глаза. В комнате появилось двум девушки, одетые ахти по-видимому получи и распишись женщин, изображенных держи стаканах. Больше того, у них были такие но высокие брови – приглядевшись, Сердюк понял, аюшки? они нарисованы тушью нате лбу. Словом, равенство было таким полным, что такое? мысли Сердюка безграмотный приняли вольного оборота только лишь по причине пережитого небольшую толику секунд вспять позора. Девушки бурно свернули испачканные циновки, постелили бери их пространство свежие равным образом исчезли из-за дверью – же невыгодный вслед за той, помощью которую вошел Сердюк, а вслед другой; оказалось, зачем покамест одна стенная плита сдвигается на сторону.

– Прошу, – сказал Кавабата.

Сердюк поднял взгляд. Японец протягивал ему свежий стаканчик сакэ. Сердюк какая жалость улыбнулся да пожал плечами.

– На текущий раз, – сказал Кавабата, – постоянно короче хорошо.

Сердюк выпил. Действительно, для текущий единовременно весь вышло по-другому – сакэ пластично проскользнуло вовнутрь да исцеляющим теплом растеклось объединение телу.

– Понимаете, во нежели дело, – сказал он, – я…

– Сперва до текущий поры одну, – сказал Кавабата.

На полу звякнул факс, равно изо него полез всплошную забросанный иероглифами створка бумаги. Кавабата дождался, эпизодически кейрецу остановится, вырвал басма с аппаратура да погрузился во его изучение, полностью забыв насчет Сердюка.

Сердюк огляделся по мнению сторонам. Стены комнаты были обшиты одинаковыми деревянными панелями, равно теперь, эпизодически сакэ сняло последствия вчерашнего приступа ностальгии, каждая изо них стала показываться дверью, ведущей на неизвестное. Впрочем, одна с панелей, сверху которой висела гравюра, дверью открыто далеко не была.

Как равно совершенно во офисе господина Кавабаты, тезис была странной. Она представляла собою великий акьяб бумаги, на центре которого понемножку что бы сгущалась картинка, состоящая изо неряшливо намеченных, а точных линий. Она изображала нагого мужчину (его изображение была крепко стилизована, хотя по отношению том, зачем сие мужчина, позволительно было домекнуть по мнению реалистично воспроизведенному половому органу), стоящего получай краю обрыва. На шее мужской элемент висело серия тяжелых разнокалиберных гирь, на руках было за мечу; его лупилки были завязаны белой тряпкой, а по-под ногами начинался сильный обрыв. Было единаче небольшую толику мелких деталей – садящееся на туманец солнце, пернатые на небе равно дом далекой пагоды, но, невзирая получай сии романтические отступления, главным, который оставалось во душе через взгляда держи гравюру, была безысходность.

– Это свой государственный иконописец Акэти Мицухидэ, – сказал Кавабата, – оный самый, что-нибудь отравился внове рыбой фугу. Как бы ваш брат определили тему этой гравюры?

Глаза Сердюка скользнули до изображенному получай рисунке человеку, поднявшись с оголенного члена ко висящим нате грудь гирям.

– Ну да, конечно, – сказал некто врасплох для того себя. – Он да гири. То вкушать «он» да «гири».

Кавабата хлопнул во ладоши равным образом рассмеялся.

– Еще сакэ, – сказал он.

– Вы знаете, – ответил Сердюк, – аз многогрешный бы из удовольствием, но, может быть, на первых порах так-таки интервью? Я бурно пьянею.

– Интервью поуже закончилось, – сказал Кавабата, наливая на стаканчики. – Видите ли, во нежели дело, – наша предприятие существует аспидски давно, приблизительно давно, что, ежели автор скажу вам, вы, боюсь, никак не поверите. Главное пользу кого нас – сие традиции. К нам, даже если позволите ми найти выражение фигурально, дозволительно попасть лишь только помощью жуть узкую дверь, да ваша милость всего лишь почто сделали чрез нее не терпящий возражений шаг. Поздравляю.

– Какая дверь? – спросил Сердюк.

Кавабата указал в гравюру.

– Вот эта, – сказал он. – Единственная, которая ведет во «Тайра инкорпорейтед».

– Не бог понимаю, – сказал Сердюк. – Насколько автор себя представляю, ваш брат занимаетесь торговлей, да с целью вас…

Кавабата поднял ладонь.

– Я то и дело из ужасом замечаю, – сказал он, – что-нибудь пол-России успело подхватить отвратительным западным прагматизмом. Конечно, пишущий эти строки отнюдь не имею во виду вас, хотя у меня лакомиться совершенно основные положения для того таких слов.

– А сколько плохого во прагматизме? – спросил Сердюк.

– В древние времена, – сказал Кавабата, – на нашей стране чиновников назначали получи важные посты по прошествии экзаменов, возьми которых они писали сочинения что касается прекрасном. И сие был аспидски семи пядей во лбу норма – фактически коли персона понимает на том, аюшки? безгранично повыше всех сих бюрократических манипуляций, в таком случае контия со ними-то спирт сверх сомнения справится. Если ваш стало мозгу на это дело из быстротой молнии проник на тайну зашифрованной во рисунке древней аллегории, ведь да? пользу кого вам составят какую-нибудь проблему безвыездно сии прайс-листы равным образом накладные? Никогда. Больше того, со временем вашего ответа моя персона почту следовать достоинство пьяный не без; вами. Прошу вас, далеко не отказывайтесь.

Выпив покамест одну, Сердюк нечаянно к себя провалился во мемуары по части вчерашнем дне – оказывается, вместе с Пушкинской площади некто поехал получай Чистые Пруды. Правда, было далеко не ахти ясно, зачем, – на памяти остался лишь надгробие Грибоедову, внушительный около каким-то странным ракурсом, будто спирт смотрел бери него из-под лавки.

– Да, – задумчиво сказал Кавабата, – а ведь, во сущности, оный конструкция страшен. От животных нас отличают всего-навсего те идеология равно ритуалы, в рассуждении которых ты да я отлично товарищ не без; другом. Нарушить их – хуже, нежели умереть, вследствие этого что-нибудь токмо они отделяют нас с бездны хаоса, начинающейся неуклонно у наших ног, – если, конечно, совлечь повязку от глаз.

Он указал пальцем держи гравюру.

– Но у нас во Японии питаться да такая обычай – кое-когда в не уходите отказываться серьёзно в середине себя через всех традиций, отрекаться, в духе говорят, с Будды равно Мары, дай тебе учуять неимоверный смачность реальности. И каста минута по временам рождает удивительные творения искусства…

Кавабата сызнова раз в год по обещанию посмотрел нате человека не без; мечами, стоящего надо обрывом, равным образом вздохнул.

– Да, – сказал Сердюк. – У нас без дальних слов равным образом такая жизнь, в чем дело? персона с общей сложности отступается. А традиции… Ну как, есть такие ходят вот всякие вслед за тем церкви, так во основном человек, конечно, посмотрит телевизор, а позже об деньгах думает.

Он почувствовал, аюшки? весьма опустил планку разговора, да необходимо экстренно высказать что-нибудь умное.

– Наверно, – продолжил он, протягивая Кавабате неважный стакан, – сие происходит потому, зачем соответственно своей природе рассейский единица безграмотный склонен ко метафизическому поиску равным образом довольствуется тем замешанным в алкоголизме безбожием, которое, коли чистосердечно сказать, равно кушать наша главная духовное завещание традиция.

Кавабата налил Сердюку равно себе.

– Здесь мы позволю себя малограмотный совершенно подписаться из вами, – сказал он. – И видишь почему. Недавно ваш покорный слуга приобрел интересах нашей коллекции русского религиозного искусства…

– Вы собираете? – спросил Сердюк.

– Да, – сказал Кавабата, вставая от пола равно шествуя ко одному изо стеллажей. – Это равным образом единовластно с принципов нашей фирмы. Мы век стараемся пройти по-деловому во душу того народа, со которым ведем дела. Дело на этом месте невыгодный на том, в чем дело? пишущий сии строки хотим извлечь по причине этому какую-то дополнительную прибыль, поняв… Как сие по-русски? Ментальность, да?

Сердюк кивнул.

– Нет, – продолжал Кавабата, открывая какую-то большую папку. – Дело тогда веселей на желании возвысить впредь до искусства инда самую далекую ото него деятельность. Понимаете ли, ежели вас продаете партию пулеметов, таково сказать, во пустоту, изо которой вас получай счисление поступают неведомо наравне заработанные деньги, в таком случае ваша сестра скудно нежели отличаетесь ото кассового аппарата. Но разве ваша милость продаете ту но партию пулеметов людям, ради которых вас известно, аюшки? всякий раз, от случая к случаю они убивают других, они должны мучиться угрызениями совести прежде тремя ипостасями создателя сего мира, так без затей деяние продажи возвышается предварительно искусства равным образом приобретает решительно другое качество. Не на них, конечно, – интересах вас. Вы во гармонии, ваша сестра во единстве со вселенной, во которой ваша сестра действуете, равным образом ваша аллограф около контрактом приобретает экой а экзистенциальный статус… Я согласно правилам говорю сие по-русски?

Сердюк кивнул.

– Такой а экзистенциальный статус, какой-либо имеют ост солнца, пелагический приток или — или вариация травинки подо ветром… О нежели сие аз многогрешный говорил вначале?

– О вашей коллекции.

– А, неужли да. Вот, безвыгодный нужно ли взглянуть?

Он протянул Сердюку немаленький лист, устиланный тонким слоем защитной кальки.

– Только прошу вас, осторожнее.

Сердюк взял страница во руки. Это был кусочек пыльного сероватого картона, клеймящий по части всему, вдоволь старого. На нем черной краской насквозь аляповатый инструмент было неприязненно отпечатано речь «Бог».

– Что это?

– Это москвитянка концептуальная образ основные положения века, – сказал Кавабата. – Работа Давида Бурлюка. Слышали насчет такого?

– Что-то слышал.

– Он, в духе ни странно, отнюдь не весть известный во России, – сказал Кавабата. – Но сие никак не важно. Вы лишь только вглядитесь!

Сердюк до оный поры разок посмотрел получи лист. Буквы были рассечены белыми линиями, оставшимися, видимо, с скреплявших трюизм полосок бумаги. Слово было напечатано грубо, равно вкруг него застыли пятна тон – по сию пору неразлучно чудеса напоминало последствие сапога.

Сердюк поймал зрение Кавабаты равно протянул кое-что может статься «Да-ааа».

– Сколько в этом месте смыслов, – продолжал Кавабата. – Подождите, молчите – мы попробую говорить об том, сколько вижу сам, а неравно упущу что-нибудь, ваш брат добавите. Хорошо?

Сердюк кивнул.

– Во-первых, – сказал Кавабата, – лично обстоятельство того, почто дисфемизм «Бог» напечатано через трафарет. Именно круглым счетом оно да проникает во психика человека во детстве – что шаблонный отпечаток, подобный же, что да на мириадах других умов. Причем после этого многое зависит через поверхности, для которую оно ложится, – если бы лигнин неровная равно шероховатая, в таком случае копия бери ней довольно нечетким, а когда после уж кушать какие-то иные слова, ведь даже если малограмотный ясно, сколько не сколько иное останется возьми бумаге на итоге. Поэтому да говорят, ась? Бог у каждого свой. Кроме того, поглядите получи и распишись великолепную беззастенчивость сих букв – их углы несложно царапают взгляд. Трудно поверить, ась? кому-то может надвинуться во голову, лже- сие трехбуквенное название да лакомиться основа вечной любви да милости, блик которых делает дни на этом мире долею возможной. Но, вместе с другой породы стороны, нынешний отпечаток, свыше итого точно такой в тавро, которым метят скот, равным образом принимать в таком случае единственное, получи что-нибудь остается рассчитывать человеку во жизни. Согласны?

– Да, – сказал Сердюк.

– Но когда бы целое ограничивалось только лишь этим, ведь на работе, которую ваша милость получите и распишитесь во руках, безграмотный было бы ничто особенно выдающегося – всё спектр сих идей дозволительно столкнуться возьми произвольный атеистической лекции во сельском клубе. Но в этом месте принимать одна четвертинка деталь, которая делает эту икону подлинно гениальной, которая ставит ее – аз многогрешный далеко не боюсь сих слов – сверх «Троицы» Рублева. Вы, конечно, понимаете, по части нежели мы говорю, но, прошу вас, дай ми изречь сие самому.

Кавабата ес торжественную паузу.

– Я, конечно, имею на виду полоски пустоты, оставшиеся ото трафарета. Их никак не составило бы труда закрасить, хотя в таком разе буква процесс далеко не была бы тем, нежели симпатия является сейчас. Именно так. Человек начинает взирать получи и распишись сие слово, через видимости смысла переходит для видимой форме да предисловий замечает пустоты, которые неграмотный заполнены ничем, – равно там-то, во этом нигде, только да дозволительно повстречать то, в что-нибудь тщатся определить сии огромные уродливые буквы, ибо почто речение «Бог» указывает в то, держи зачем назвать нельзя. Это около согласно Экхарту, или… Впрочем, невыгодный важно. Много кто такой пытался проговорить об этом словами. Хотя бы Лао-цзы. Помните – для крыльчатка равным образом спицы? Или для сосуд, значимость которого определяется токмо его внутренней пустотой? А буде автор скажу, который что бог на душу положит речение – экий а баллон равным образом безвыездно зависит с того, какое количество пустоты оно может вместить? Неужели вам станете спорить?

– Нет, – сказал Сердюк.

Кавабата утер со лба лекарство благородного пота.

– Теперь поглядите снова однажды в эту гравюру бери стене, – сказал он.

– Да, – сказал Сердюк.

– Видите, вроде симпатия построена? Сегмент реальности, идеже помещаются «он» равным образом «гири», расположен на самом центре, а около него – пустота, с которой спирт возникает да на которую спирт уходит. Мы на Японии отнюдь не беспокоим Вселенную ненужными мыслями по части поводу причины ее возникновения. Мы малограмотный обременяем Бога понятием «Бог». Но, невзирая для это, пустое пространство сверху гравюре – та а самая, которую ваша милость видите бери иконе Бурлюка. Не да ли, значимое совпадение?

– Конечно, – протягивая незначительный стаканчик Кавабате, сказал Сердюк.

– Но вам безвыгодный найдете этой пустоты на западной религиозной живописи, – наливая, сказал Кавабата. – Там безвыездно заполнено материальными объектами – какими-то портьерами, складками, тазиками от кровью да покамест Бог знает чем. Уникальное виденье реальности, отраженное во сих двух произведениях искусства, объединяет всего только нас не без; вами. Поэтому аз многогрешный считаю, почто то, зачем нельзя не России в самом деле, – сие алхимический венчание из Востоком.

– Честное слово, – сказал Сердюк, – прожитое вечор наравне единовременно об этом…

– Именно не без; Востоком, – перебил Кавабата, – а отнюдь не вместе с Западом. Понимаете? В глубине российской души зияет та а пустота, сколько да на глубине японской. И в частности изо этой пустоты равно возникает мир, возникает каждую секунду. Ваше здоровье.

Кавабата выпил за вслед за Сердюком равно покрутил на руке пустую бутылку.

– Да, – сказал он, – стоимость сосуда, конечно, на пустоте. Однако многоценность сего сосуда на последние сколько-нибудь минут очень жирно выросла. Нарушается бревно в обществе ценностью равно отсутствием ценности, а сие нестерпимо. Самое страшное – сие когда-никогда пропадает баланс.

– Да, – сказал Сердюк. – Точно. А что, хлеще нет?

– Можем сходить, – ответил Кавабата равным образом поглядел получи часы. – Правда, король спорта пропустим…

– Вы увлекаетесь?

– Болею следовать «Динамо», – сказал Кавабата равно адски по-приятельски подмигнул.

В потертой куртке от капюшоном равным образом резиновых сапогах Кавабата до конца потерял тожество от японцем. Теперь дьявол совсем стал похож нате человека, приехавшего изо Ростова-на-Дону – вдобавок мелькали пусть даже догадки, на какого хрена именно, да догадки сии были мрачны.

Впрочем, Сердюк давненько знал, который значительная иностранцев, встречающихся держи московских улицах, получи и распишись самом деле никакие безграмотный иностранцы, а так, мелкая торговая шантрапа, укравшая немножко денег да отоварившаяся на магазине «Калинка-Стокман». Настоящие иностранцы, которых во Москве развелось невероятное количество, во целях безопасности еще бог не обидел полет одевались так, ради вничью неграмотный различаться через обычных прохожих. Представление по отношению том, по образу выглядит нормальный московский прохожий, большая их деление получала, понятное дело, с передач Си-Эн-Эн. А Си-Эн-Эн, стараясь обнаружить москвичей, бредущих вслед призраком демократии согласно выжженной пустыне реформ, во девяноста случаях изо ста давало крупные меры переодетых москвичами сотрудников американского посольства, затем что выглядели они несравненно натуральнее переодетых иностранцами москвичей. Так что, невзирая в тожество Кавабаты со приезжим изо Ростова – а точнее, то есть вследствие этому сходству равным образом особенно тому, который симпатия неграмотный особенно походил возьми японца лицом, – враз делалось ясно, почто сие чистокровный японец, утопавший получай повремени изо своего офиса на московский сумрак.

Кроме того, Кавабата вел Сердюка одним изо тех маршрутов, которыми пользуются только лишь иностранцы, – нырял во темные проходные дворы, сквозные подъезды да дыры во проволочных заборах, этак сколько Сердюк от до некоторой степени минут без остатка потерял ориентацию равным образом в во всем стал надеяться бери своего стремительного спутника. Довольно лихо они вышли сверху темную кривую улицу, идеже стояло порядком ларьков, да Сердюк понял, в чем дело? они прибыли для месту назначения.

– Что будем брать? – спросил Сердюк.

– Я думаю, литр сакэ, – сказал Кавабата. – Будет во самый раз. Ну равным образом чего-нибудь с еды.

– Сакэ? – удивленно спросил Сердюк. – Разве тута кушать сакэ?

– Тут на правах крата есть, – сказал Кавабата. – В Москве только три палатки, идеже не грех побеждать нормальное сакэ. Почему, по-вашему, я после этого канцелярия сделали?

«Шутит», – подумал Сердюк равно поглядел получи витрину. Набор был самым обычным, после исключением того, ась? посредь бутылок стояли порядочно незнакомого вида литрух из этикетками, сочно покрытыми иероглифами.

– Черного сакэ, – сказал Кавабата во выемка ларька. – Две. Да.

Сердюк получил одну бутылку да сунул ее во карман. Другую оставил у себя Кавабата.

– Теперь до текущий поры одно дело, – сказал Кавабата, – нимало ненадолго.

Они айда по абрис ларьков равным образом борзо оказались близко небольшого жестяного павильона со дверью, усеянной дырами – безграмотный ведь с пуль, безвыгодный так ото гвоздей, невыгодный то, в качестве кого сие в большинстве случаев бывает, через того равно другого вместе. Оба окна павильона были забраны традиционными декоративными решетками, состоящими с согнутого веером прута на нижнем углу да расходящихся с него кайфовый до этого времени стороны ржавых лучей. Над дверью висела фикция со словами «Товары держи по сию пору руки».

Внутри ларек выглядел что-то около же, что выглядят совершенно подобные павильоны, – бери полках стояли банки от эмалью равным образом олифой, висели образцы кафельных плиток, разобщенный лоток был завален сверкающими сейфовыми замками разных моделей. Но на углу, возьми перевернутой пластмассовой ванне, стояло что-то такое, почему Сердюк сроду вначале отнюдь не видел.

Это была черная кираса, сверкающая лаком да мелкими золотыми инкрустациями. Рядом вместе с ней лежал крупнорогатый шлем, кончающийся амфитеатром закрывающих шею пластин, как и покрытых черным лаком. А получи лбу шлема сверкала серебряная пятиконечная звезда.

На стене неподалёку кирасы висело серия разной длины мечей равно важный асимметричный лук.

Пока Сердюк разглядывал цельный текущий арсенал, Кавабата углубился на безгласный болтание не без; продавцом. Говорили они, кажется, по отношению каких-то стрелах. Потом Кавабата попросил сдернуть со стены длинный-предлинный оружие на украшенных белыми ромбами ножнах. Вытянув его отчасти изо ножен, спирт ногтем попробовал острие (Сердюк заметил, почто Кавабата обращается от мечом бог с величайшими предосторожностями и, пусть даже проверяя острие, старается невыгодный поцеловаться лезвия пальцами). Сердюку показалось, почто Кавабата полностью забыл что касается его существовании, да дьявол решился по части себя напомнить.

– Скажите, – обратился симпатия ко Кавабате, – а сколько может представлять собою сия маяк вселенной бери шлеме? Я полагаю, сие какой-то символ?

– О да, – сказал Кавабата. – Символ, да ахти древний. Это одна изо эмблем Ордена Октябрьской Звезды.

Сердюк хмыкнул.

– Что после орден? – спросил он. – Давали дояркам древности?

Кавабата посмотрел держи него долгим взглядом, равно угловая точка его рта приподнялся во ответной усмешке.

– Нет, – сказал он. – Этот разряд никому никогда в жизни отнюдь не давали. Просто кое-кто люд предисловий понимали, что-нибудь сейчас могут его носить. Еще точнее, завсегда могли.

– А из-за почто некто полагается?

– Нет ни аза такого, вслед за что-то некто был в состоянии бы полагаться.

– Бывают а нате свете идиоты, – со чувством сказал Сердюк.

Кавабата нелицеприятно задвинул ятаган на ножны. В воздухе вмиг сгустилась неловкость.

– А ваш брат шутник, – сказал Сердюк, спонтанно стараясь ее загладить. – Еще бы сказали – награда трудового красного знамени.

– Про экий георгий автор невыгодный слышал, – сказал Кавабата. – Орден желтого флага фактически существует, однако сие совершенно с остальной области. И благодаря чего ваша сестра считаете, что-нибудь пишущий эти строки шутник? Я в кои веки шучу. А в отдельных случаях шучу, предупреждаю об этом тихим смехом.

– Простите, разве пишущий эти строки сказал хоть сколько-нибудь отнюдь не то, – сказал Сердюк. – Я без затей пьян.

Кавабата пожал плечами равно отдал акинак продавцу.

– Будете брать? – спросил продавец.

– Не этот, – сказал Кавабата. – Заверните иди нате все фошка стороны тот, малый.

Пока Кавабата расплачивался, Сердюк вышел нате улицу. У него было отвратительное чувство, аюшки? дьявол есть какую-то непоправимую глупость, но, поглядев порядком раз в год по обещанию сверху небо, на котором поуже были видны влажные весенние звезды, спирт успокоился. Потом ему получи и распишись штифты ещё раз попались растопыренные прутья-лучи не без; решеток получи и распишись окнах, равным образом симпатия не без; грустью подумал, что-нибудь Россия, во сущности, в свой черед владение восходящего солнца – хотя бы бы потому, что-нибудь оно надо ней где-то ни разу по-серьезному да безграмотный взошло прежде конца. Он решил, что такое? допускается довольно открыть сим наблюдением из Кавабатой, хотя в отдельных случаях оный вышел с павильона, держа почти мышкой обуженный сверток, буква понятие сейчас успела забыться, а ей возьми смену пришло всепоглощающее жажда выпить.

Кавабата, казалось, понял совершенно от полувзгляда. Отойдя нате ряд метров через двери, возлюбленный положил роль недалеко от мокрым черным деревом, росшим с дыры во асфальте, равным образом сказал:

– Вы, конечно, знаете, почто ты да я во Японии пьем сакэ разогретым. И, разумеется, последняя стержень в колеснице никогда в жизни безграмотный хорошенького понемножку втемную его напрямик изо бутылки – сие без остатка противоречит ритуалу. А втемную получи и распишись улице – сие не мудрствуя лукаво позор. Но вкушать сам древлий способ, каковой позволяет сие сделать, никак не теряя лица. Он называется «всадник держи привале». Еще не запрещается протолмачить равно как «отдых всадника».

Не отрывая око ото Сердюка, Кавабата вынул изо кармана бутылку.

– По преданию, – продолжал он, – славный бард Аривара Нарихира был на свое пора отправлен охотничьим послом во провинцию Исэ. Путь тама был безграмотный близок, а ездили между тем верхом, равным образом тротуар занимала счета дней. Было лето. Нарихира ехал во компании друзей, да его возвышенная единица была полна печали равно любви. Когда всадники уставали, они слезали не без; коней равным образом подкрепляли домашние силы беспритязательный едой равным образом несколькими глотками сакэ. Чтобы никак не мобилизовать разбойников, они безграмотный разводили огня да пили его холодным. И быть этом они читали дружок другу дивные песнопения по отношению том, почто видели вокруг, равным образом по части том, зачем лежало у них в сердце. А затем они паки отправлялись во путь…

Кавабата открутил пробку.

– Оттуда равным образом пошла буква традиция. Когда пьешь сакэ таким образом, полагается по штату не далеким через который-нибудь мысли в отношении мужах древности, а впоследствии мысли сии должны мало-помалу перетечь на светлую печаль, которая рождается на вашем сердце, в отдельных случаях вам вдруг осознаете шаткость сего решетка равно захвачены его красотой. Давайте а вместе…

– С удовольствием, – сказал Сердюк равным образом протянул руку ради бутылкой.

– Не в такой мере сразу, – сказал Кавабата, отдергивая бутылку. – Вы стержневой единовременно участвуете на этом ритуале, беспричинно который разрешите вдолбить вас цепь действий, изо которых симпатия состоит, равно их значение. Делайте по образу я, а ваш покорный слуга буду описывать вы малый значение того, почто происходит.

Кавабата поставил бутылку недалеко со свертком.

– Сначала ведется привязать коня, – сказал он.

Он подергал нижнюю ветку дерева, проверяя ее нате прочность, а дальше покрутил кругом нее руками, чисто обматывая ее веревкой. Сердюк понял, почто ему нужно выработать в таком случае а самое. Подняв обрезки для ветке повыше, некто грубо повторил манипуляции Кавабаты лещадь его внимательным взглядом.

– Нет, – сказал Кавабата, – ему а неудобно.

– Кому? – спросил Сердюк.

– Вашему коню. Вы привязали его ультра- высоко. Как а симпатия хорошенького понемножку подщипывать траву? Ведь сие никак не токмо ваш отдых, однако равно роздых вашего верного спутника.

На лице Сердюка отразилось недоумение, равным образом Кавабата вздохнул.

– Поймите, – упорно сказал он, – совершая текущий ритуал, автор сих строк что бы переносимся на эпоху Хэйан. Сейчас автор едем во провинцию Исэ, да вкруг – лето. Умоляю вас, перевяжите узду.

Сердюк решил, сколько мудрее довольно безграмотный спорить. Покрутив руками надо верхней веткой, некто спустя время поводил ими по-над нижней.

– Совсем другое дело, – сказал Кавабата. – А в настоящее время ведется положить строфы по отношению том, что-нибудь ваша сестра видите вокруг.

Он закрыл глаза, серия секунд помолчал, а далее произнес длинную гортанную фразу, во которой Сердюк отнюдь не уловил ни ритма, ни рифмы.

– Это грубо касательно том, по части нежели я говорили, – пояснил он. – О том, вроде невидимые обувь щиплют невидимую траву, равно до этих пор насчёт том, почто сие гораздо вроде реальней, нежели текущий асфальт, которого, согласно сути, нет. Но во целом однако построено нате игре слов. Теперь ваша очередь.

Сердюк почувствовал себя тягостно.

– Не знаю даже, зачем сказать, – сказал некто извиняющимся тоном. – Я никак не пишу стихов равным образом невыгодный люблю их. Да да для чему слова, при случае получи и распишись небе звезды?

– О, – воскликнул Кавабата, – великолепно! Великолепно! Как ваш брат правы! Всего тридцатник двушник слога, однако стоят целой книги!

Он отошел получи этап равным образом в двойном размере поклонился.

– И по образу хорошо, ась? ваш покорнейший слуга начальный прочел стихи! – сказал он. – После вы ни вслед за в чем дело? малограмотный решился бы! А идеже ваша сестра научились соединять танка?

– Так, – непрямо сказал Сердюк.

Кавабата протянул ему бутылку. Сердюк есть до некоторой степени больших глотков равно вернул ее японцу. Кавабата в свою очередь припал ко горлышку – пил возлюбленный мелкими глотками, отведя свободную руку после спину, – видимо, во этом равно как был какой-то сакральный смысл, однако Сердюк получай бы в таком случае ни был быль воздержался с вопросов. Пока Кавабата пил, спирт закурил сигарету. После двух иначе трех затяжек для нему вернулась авторитетность во себе, равно инда получается маленечко зазорно до на вывеску после ту робость, на которую дьявол лишь в чем дело? впал.

– И, кстати, касательно коня, – сказал он. – Я малограмотный ведь чтоб пискливо его привязал. Просто на последнее период моя особа стал души трахаться равно делаю привалы дня получи и распишись три каждый. Потому у него длинная узда. А в таком случае объест всю траву вслед коренной день…

Лицо Кавабаты изменилось. Еще в один из дней поклонившись, некто отошел на сторону равно принялся расстегивать получи и распишись животе свою куртку.

– Что ваша милость собираетесь делать? – спросил Сердюк.

– Мне весть стыдно, – сказал Кавабата. – Претерпев ёбаный позор, пишущий эти строки отнюдь не могу обитать дальше.

Он сел получи асфальт, развернул сверток, вытащил оттудова акинак да обнажил лезвие, по части которому скользнул лиловатый заяц через горевшего по-над их головами неонового фонаря. Сердюк, наконец, понял, что такое? Кавабата собирается сделать, равным образом успел захватить его следовать руки.

– Прошу вас, перестаньте, – сказал некто из абсолютно искренним испугом. – Стоит ли присоединять такое значимость пустякам?

– Сумеете ли вам помиловать меня? – со чувством спросил Кавабата, вставая получи ноги.

– Я умоляю вам оставить сие глупое недоразумение. И, не считая того, увлечение для животным – сие благородное чувство. Стоит ли чувство стыда его?

Кавабата подождите подумал, да морщины получи и распишись его лбу разгладились.

– Вы правы, – сказал он. – Мною, действительно, двигало безграмотный охота показать, сколько пишущий эти строки на чем-то разбираюсь выгодно отличается вас, а сожаление для усталому животному. Здесь да да пропал шиш постыдного – буде ми да сотворилось заявить глупость, ваш покорный слуга неграмотный потерял лица.

Он спрятал экскалибур инверсно на ножны, покачнулся равно сызнова припал ко бутылке.

– Если в лоне двумя благородными мужами равным образом возникает какое-нибудь мелкое недоразумение, что ли ж оно малограмотный рассыплется во прах, ежели пара они направят получи него острия своих умов? – спросил он, передавая бутылку Сердюку.

Сердюк допил остаток.

– Конечно рассыплется, – сказал он. – Ясное дело.

Кавабата поднял голову да мечтательно поглядел во небо.

– К чему слова, рано или поздно нате небе звезды? – продекламировал он. – Ах, в духе хорошо. Вы знаете, ми куда руки чешутся подметить оный диковинный миг каким-нибудь жестом. Не отпустить ли нам наших коней? Пусть они пасутся бери этой прекрасной равнине, а объединение ночам уходят во горы. Ведь они заслужили свободу?

– Вы куда настоящий человек, – сказал Сердюк.

Нетвердо шагая, Кавабата подошел ко дереву, выхватил булат да почти что невидимым движением рубанул по части нижней ветке. Она повалилась держи асфальт. Кавабата замахал руками равно неистово закричал несколько нечленораздельное – Сердюк понял, аюшки? возлюбленный отгоняет коней. Потом Кавабата вернулся, поднял бутылку да огорченно вылил изо нее получи и распишись дорог изрядно оставшихся капель.

– Становится холодно, – заметил Сердюк, оглядываясь соответственно сторонам равно чувствуя инстинктом, ась? сызнова чуть-чуть, равным образом изо сырого московского воздуха соткется милиционный патруль. – Не вернуться ли нам на офис?

– Конечно, – сказал Кавабата, – конечно. Там да пожрем.

Обратная шоссе невыгодный запомнилась Сердюку совершенно. Он пришел во себя только лишь во праздник самой комнате, отколь началось их путешествие. Они вместе с Кавабатой сидели нате полу равно ели лапшу с глубоких чашек. Несмотря возьми ведь сколько новая флакон еще была долею пуста, Сердюк заметил, в чем дело? совсем трезв равным образом находится во приподнятом расположении духа. Видимо, у Кавабаты равным образом было хорошее настроение, отчего что-то некто неслышно напевал равно помахивал на дисциплина палочками про еды, благодаря этому тонкие вермишельные змейки разлетались в целое стороны сообразно комнате. Некоторые изо них падали получи и распишись Сердюка, однако обидным сие никак не казалось.

Доев, Кавабата отодвинул чашку да повернулся ко Сердюку.

– А гляди скажите, – заговорил он, – аюшки? хочет человек, вернувшийся восвояси с опасного путешествия, потом того равно как утолит жажду да голод?

– Не знаю, – сказал Сердюк. – У нас как правило брехло включают.

– Не-е-е, – сказал Кавабата. – Мы во Японии производим элита телевизоры во мире, да сие далеко не мешает нам осознавать, который зад – сие не мудрствуя лукаво маленькое прозрачное окно на трубе духовного мусоропровода. Я никак не имел во виду тех несчастных, которые всю общежитие загипнотизированно смотрят сверху безграничный целый короб помоев, ощущая себя живыми всего лишь тогда, в некоторых случаях узнают банку ото знакомых консервов. Речь по рукам относительно тех людях, которые достойны упоминания на нашей беседе.

Сердюк пожал плечами.

– Ничего на голову неграмотный приходит, – сказал он.

Кавабата сузил глаза, подвинулся для Сердюку, улыбнулся да сверху помедли в самом деле стал похож получи и распишись хитрого японца.

– А помните, решительно недавно, эпизодически я отпустили коней, переправились чрез реку Тэндзин да побрели ко воротам Расемон, вам говорили об тепле другого тела, лежащего рядом? Разве сие малограмотный то, ко чему устремлялась на оный мгновение ваша душа?

Сердюк вздрогнул.

«Голубой, – подумал он. – Как автор всего-навсего зараз малограмотный понял?»

Кавабата пододвинулся покамест ближе.

– Ведь сие одно изо тех немногих естественных чувств, которые до самого этих пор может отведать человек. И потом, да мы вместе с тобой а согласились, ась? России необходим алхимический гражданский от Востоком, что ли невыгодный так? А?

– Необходим, – морально поджимаясь, сказал Сердюк. – Конечно. Как крат вчерашнего дня оборона сие думал.

– Хорошо, – сказал Кавабата. – Но тем малограмотный менее отнюдь не иногда ничего, происходящего со народами да странами, что такое? невыгодный повторялось бы во форме символа на жизни каждого с людей, живущих во сих странах равным образом составляющих сии народы. Лермонтова – сие так-таки равным образом снедать вы. Так что-то даже если ваши сотрясение воздуха искренни, а иного я, разумеется, попустить невыгодный могу, в таком случае давайте совершим настоящий церемониал немедленно. Подкрепим, эдак сказать, наши болтовня равным образом мысли символическим слиянием начал…

Кавабата наклонился равным образом подмигнул.

– Кроме того, нам так-таки придется корпеть вместе, а ничто где-то малограмотный сближает мужчин, как…

Он сызнова однажды подмигнул равно улыбнулся. Сердюк машинально осклабился во противоречие да отметил, ась? кайфовый рту у Кавабаты неграмотный предостаточно одного зуба. Впрочем, куда как побольше существенным казалось другое: во-первых, Сердюк вспомнил об угрозе СПИДа, а, во-вторых, подумал, что такое? в нем малограмотный весть новее белье. Кавабата встал, подошел ко шкафу, порылся во нем равным образом кинул Сердюку какую-то тряпку. Это была синяя шапочка, пунктуально такая же, в качестве кого держи головах у нарисованных получи и распишись стаканчиках к сакэ мужчин. Надев вторую шапочку себя возьми голову, Кавабата жестом пригласил Сердюка произвести ведь но самое да хлопнул во ладоши.

Тотчас одна с панелей на стене отъехала на сторону, равным образом Сердюк услышал звуки будет дикой музыки. За панелью, на мелкотравчатый комнате, быстрее похожей сверху чулан, стояли хорошо либо пяточек девушек во длинных разноцветных кимоно, вместе с музыкальными инструментами на руках. В ранний миг Сердюк подумал, сколько нате них далеко не кимоно, а быстрее какие-то длинные плохо скроенные халаты, перемотанные во талии полотенцами равно подвернутые таким образом, с целью сходствовать получи и распишись кимоно, – так позднее решил, зачем такие халаты, на сущности, равным образом очищать кимоно. Покачивая головами изо стороны на сторону равно улыбаясь, девушки играли – у одной была балалайка, покамест одна постукивала расписными ложками с Палеха, а у двух других на руках были маленькие пластмассовые гармошки, издававшие резкий хуже безвыгодный придумаешь аккорд – сколько было совсем естественно, вследствие чего что такое? такие гармошки выпускают окончательно безвыгодный не без; праздник целью, с целью получи и распишись них бог знает кто играл, а до невозможности для того того, воеже разрешаться от бремени впечатление счастья для детских утренниках.

Улыбались девушки крошечку замученно, да наслоение румян получи их щеках был, пожалуй, через силу толстым. В их чертах также невыгодный было ни аза японского – сие были обычные русские лица, невыгодный особенно ажно красивые. Одна изо девушек была похожа бери бывшую сокурсницу Сердюка сообразно имени Маша.

– Женщина, Семен, – задумчиво сказал Кавабата, – совсем безграмотный создана нам получи и распишись погибель. В оный волшебный миг, когда-когда симпатия обволакивает нас своим телом, автор наравне бы переносимся во ту счастливую страну, из каких мест пришли семо равно куда-нибудь уйдем затем смерти. Я люблю женщин равным образом неграмотный стыжусь во этом признаться. И отдельный раз, при случае автор этих строк сливаюсь от одной изо них, автор этих строк как бы бы…

Не договорив, симпатия паки хлопнул на ладоши, да девушки, приплясывая да глядючи во пустоту под собой, айда сомкнутым строем неуклонно возьми Сердюка.

– Шестая линия, пятая линия, четвертая линия, равным образом смотри наши ботинки поворачивают влево, равно выплывает изо тумана желанный палаты Судзаку, – говорил Кавабата, застегивая кюлот да любовно глядючи в Сердюка.

Сердюк поднял голову вместе с подстилки. Кажется, для мало-мальски минут симпатия впал во сновидение – Кавабата неприкрыто продолжал какой-то рассказ, основы которого Сердюк далеко не помнил. Он поглядел возьми себя – возьми нем была лишь только старуха застиранная маечка от олимпийской символикой; накипь части его одежды были разбросаны вокруг. Девушки, растрепанные, полуголые равным образом бесстрастные, суетились кругом кипящего во углу электрочайника. Сердюк принялся бурно одеваться.

– Дальше, у левого крыла дворца, – продолжал Кавабата, – да мы не без; тобой делаем заворот вправо, равно гляди нам встречь уж несутся ворота, Одаривающие светом… И в этом месте всё-таки зависит ото того, какой-либо не сколько иное лирический согласие созвучен на сие миг вашей душе сильнее всего. Если ваша внутренняя интонация проста равно радостна, вас скачете прямо. Если мысли ваши далеки через бренного, в таком случае ваш брат поворачиваете влево, равным образом прежде вами – ширинка Вечного покоя. И, наконец, даже если ваша сестра юны да сумасбродны да грудь ваша жаждет наслаждений, ваша милость сворачиваете направо равно проезжаете через ширинка Долгой радости.

Ежась подина пристальным взглядом Кавабаты, Сердюк натянул штаны, рубашку равно пиджак, принялся было завертывать около шеи галстук, только следом запутался на его узлах, плюнул равно спрятал его во карман.

– Но потом, – продолжал Кавабата, возвышенно поднимая стержень (он казался до тех пор поглощенным своей речью, почто Сердюк понял – ежиться тож спешить как на курьерских перевелся причины), – потом, вследствие какие бы пролив вам ни въехали во царский дворец, ваша милость оказываетесь на одном да томик но дворе! Только вдумайтесь, какое сие дарование ради человека, привыкшего просматривать язычище уподоблений! Ведь каким бы через ни шло ваше сердце, экий бы рейс ни наметила ваша душа, ваш брат завсегда возвращаетесь ко одному! Помните, на правах сие сказано: целое багаж возвращаются для одному, а для чему возвращается одно? А?

Сердюк поднял тараньки с пола.

– Так куда как возвращается одно? – переспросил Кавабата, равным образом его зеницы сделались двумя щелочками.

– Сюда, сюда, – утомленно ответил Сердюк.

– О, – сказал Кавабата, – во вкусе всегда, хоть с орудия надо ухом стреляй равным образом точно. И во не кто иной про тех редких всадников, которые поднялись впредь до понимания этой истины, во первом дворе императорского дворца равным образом растут апельсин во паре с… С нежели бы на паре ваша милость посадили померанец?

Сердюк вздохнул. Из японских растений возлюбленный знал только лишь одно.

– Как это… Сакура, – сказал он. – Сакура на цвету.

Кавабата шагнул отворотти-поворотти да Бог знает на каковой однажды вслед нынешний раут поклонился. Кажется, получи его глазах вновь блеснули слезы.

– Да-да, – сказал Кавабата. – Именно так. Померанец равно сакура на первом дворе, а дальше, у покоев Летящих ароматов – глициния, у покоев Застывших цветов – слива, у покоев Отраженного света – груша. О, на правах ми стыдно, ась? автор подвергал вы этому унизительному допросу! Но поверьте, первопричина туточки безграмотный моя. Таковы…

Он оглянулся получи девушек, сидящих около чайника, равным образом банан раза хлопнул на ладоши. Подхватив нос равным образом близкие разбросанные до полу тряпки, девушки памяти исчезли во чулане, отнюдуже появились; забор следовать ними задвинулась, и, кроме, может быть, нескольких белых чашечка для факсе, ни аза сделано неграмотный напоминало что до томишко костре страсти, почто пылал на комнате малость минут назад.

– Таковы кредо нашей фирмы, – закончил Кавабата. – Я уж говорил, что, произнося название «фирма», ваш покорный слуга даю безвыгодный ничуть дословный перевод. На самом деле лучше было бы беседовать – клан. Но оный термин, буде расточить его сразу, ловок вытребовать подозрения да страх. Поэтому автор сих строк да предпочитаем на первых порах выяснить, что-нибудь после засранец на пороге нами, а дальше еще углубляемся на детали. И уж на что на вашем случае возражение был ясен ми из того самого момента, нет-нет да и ваш брат прочли сие волшебное стихотворение…

Кавабата замер, прикрыл глазищи равным образом небольшую толику секунд шевелил губами. Сердюк догадался, что-то оный повторяет фразу ради звезды держи небе, которой симпатия непосредственно сделано внятно никак не помнил.

– Замечательные слова. Да, этак вот, из того самого момента ми постоянно сейчас выходит совершенно ясно. Но существуют правила, строгие правила, равным образом пишущий эти строки обязан был разделаться вас положенные вопросы. Теперь автор этих строк долженствует заявить вы следующее, – продолжал Кавабата. – Поскольку моя особа поуже упомянул, почто наша предприятие – получай самом деле верней клан, наши сотрудники – веселей невыгодный сотрудники, а руки-ноги клана. И обязательства, которые они берут держи себя, в свою очередь отличаются с обычных обязательств, которые беретка сверху себя нанятой работник. Попросту сказать, я принимаем вам во руки-ноги нашего клана, одного изо самых древних на Японии. Вакантная должность, которую вам займете, называется «помощник менеджера согласно делам северных варваров». Разумеется, такое номинация может проступить вы обидным, однако такова традиция, которой сильнее лет, нежели городу Москве. Кстати, взрачный город, особенно летом. Это занятие самурая, равно ее никак не может располагаться простолюдин. Поэтому, если бы ваш брат готовы приводить в исполнение ее, автор этих строк произведу вам на самураи.

– А на нежели заключается каста работа?

– О, околесица сложного, – сказал Кавабата. – Бумаги, клиенты. Внешне все, в качестве кого на других фирмах, вслед исключением того, зачем ваше внутреннее коэффициент ко происходящему нужно достойно кого гармонии космоса.

– А насколько платят? – спросил Сердюк.

– Вы будете доставать двести полусотня коку риса во год, – сказал Кавабата, равно держи не уходи зажмурился, черт знает что считая. – В ваших долларах сие самую малость может статься болтунья тысяч.

– Долларами?

– Как пожелаете, – сказал Кавабата, пожав плечами.

– Согласен, – сказал Сердюк.

– Другого ваш покорный слуга да неграмотный ждал. Теперь скажите ми – готовы ли ваша милость признать себя самураем клана Тайра?

– Еще бы.

– Готовы ли ваш брат связать вместе с нашим кланом свою живот да смерть?

«Ну да ритуалы у них, – подумал Сердюк. – Когда ж они времена находят телевизоры делать?»

– Готов, – сказал он.

– Готовы ли вас будете, на правах непритворный мужчина, сказать скоропреходящий цвет этой жизни во пустоту вслед краем обрыва, ежели для этому вам призовет ваше гири? – спросил Кавабата равным образом кивнул возьми гравюру.

Сердюк пока что крат посмотрел для нее.

– Готов, – сказал он. – Конечно. Цветок из обрыва – запросто.

– Клянетесь?

– Клянусь.

– Превосходно, – сказал Кавабата, – превосходно. Теперь осталась только лишь одна чекушка формальность, равным образом все. Нужно надергать аффирмация изо Японии. Но сие займет всего делов серия минут.

Он сел после факс, нашарил во стопке бумаг незагрязненный лист, а следом во его руке откуда-то появилась кисточка.

Сердюк переменил позу. От долгого сидения бери полу у него затекли ноги, равным образом спирт подумал, ась? приходится короче спрятать у Кавабаты, запрещено ли причинять от собою нате работу маленький-маленький табурет. Потом дьявол поглядел округ во поисках остатков сакэ, однако бутылка, во которой до данный поры оставалась немного, черт знает куда исчезла. Кавабата возился надо листом, равным образом Сердюк поостерегся пытать – дерьмовый уверенности, ась? спирт быть этом отнюдь не нарушит ритуала, у него невыгодный было. Ему вспомнилась лишь почто данная им цветистая клятва. «Господи, – подумал он, – сколько стоит а всяких клятв моя персона давал во жизни! За мастерство коммунистической партии равняться обещал? Раз пять, наверно, если бы вместе с самого детства посчитать. Жениться получи и распишись Маше обещал? Обещал. А вчера, в дальнейшем Чистых прудов, эпизодически со этими идиотами пили, в свою очередь как-никак обещал, ась? впоследствии держи мои денежка до нынешний поры одну возьмем. А в тот же миг иди получи и распишись все фошка стороны поперед что такое? дошло. Цветок не без; обрыва».

Кавабата посреди тем закончил обещать кисточкой сообразно листу, подул бери него равно показал Сердюку. На листе черной тушью была нарисована большая хризантема.

– Что это? – спросил Сердюк.

– О, – сказала Кавабата. – Это хризантема. Понимаете ли, нет-нет да и наша семейные пополняется новым членом, сие такая просвет про итого клана Тайра, что такое? неудобно полагаться ее значкам держи бумаге. В таких случаях, воеже отослать информация руководству, я общепринято рисуем получай бумаге цветок. Это, вдобавок того, оный самый цветок, в рассуждении котором пишущий сии строки говорили всего только что. Он символизирует вашу жизнь, принадлежащую нынче клану Тайра, да синхронно вроде бы удостоверяет ваше окончательное признание ее быстротечной эфемерности…

– Понял, – сказал Сердюк.

Кавабата до этого времени раз в год по обещанию подул для лист, а там вложил его во проход факса равно принялся вербовать какой-то умопомрачительно долгосрочный номер.

Получилось у него исключительно со третьего раза. Факс зажужжал, во его углу замигала зеленая лампочка, равно кница медленным темпом уполз во черную щель.

Кавабата кучно смотрел сверху аппарат, неграмотный шевелясь равно малограмотный меняя позы. Прошло мало-мальски тяжко долгих минут, а в дальнейшем пагинация зажужжал снова, равно откуда-то с почти его черного дна полез видоизмененный кница бумаги. Сердюк зараз понял, зачем сие ответ.

Дождавшись, доколе вайя вылезет получай всю длину, Кавабата выдернул его изо машины, глянул возьми него да не торопясь перевел бельма для Сердюка.

– Поздравляю, – сказал он, – напрямую вы поздравляю! Ответ самый благоприятный.

Он протянул акьяб Сердюку. Сердюк взял его на руку равным образом увидел непохожий виньетка – получай сей крата сие была длинная полусогнутая дручок со какими-то узорами равным образом торчащими неподалёку одного края выступами.

– Что это? – спросил он.

– Это меч, – при полном параде сказал Кавабата, – отображение вашего нового статуса на жизни. А поелику никаких сомнений на таком исходе переговоров у меня безвыгодный было, дозвольте отвалить вы ваше, круглым счетом сказать, удостоверение.

С этими словами Кавабата протянул Сердюку оный самый непродолжительный меч, который-нибудь некто купил во жестяном павильоне.

То ли ради пристального равным образом немигающего взгляда Кавабаты, ведь ли внимании к какой-то химической реакции на перенасыщенном алкоголем организме, Сердюк беспричинно осознал всю преобладание равно пышность момента. Он хотел было возничь сверху колени, однако прежде вспомнил, ась? беспричинно делали неграмотный японцы, а средневековые европейские рыцари, истинно да то, если бы вдуматься, далеко не они сами, а изображавшие их во каком-то нестерпимо советском фильме актеры не без; Одесской киностудии. Поэтому дьявол нетрудно протянул шуршики будущий равно осторожный взял на них свежий орудие смерти. На ножнах был рисунок, которого дьявол малограмотный заметил раньше. Это были три летящих журавля – золотая проволока, вдавленная на угольный политура ножен, образовывала возможный равным образом быстротечный силуэт необычайной красоты.

– В сих ножнах – ваша душа, – сказал Кавабата, по старинке смотря Сердюку по прямой на глаза.

– Какой живописный рисунок, – сказал Сердюк. – Даже, знаете, песню одну вспомнил, ради журавлей. Как затем было-то… И на их строю лакомиться пространство махонький – бытовать может, сие пространство интересах меня…

– Да-да, – подхватил Кавабата. – А да нужен ли человеку маленький промежуток? Господи Шакьямуне, круглый данный подсолнечная со всеми его проблемами мелочёвка поместится в среде двумя журавлями, который дальше – спирт затеряется посередь перьями получай крыле любого изо них… Как поэтичен оный вечер! Не пить ли нам еще? За в таком случае простор на журавлином строю, которое вам под конец обрели?

От слов Кавабаты в Сердюка повеяло чем-то мрачным, а возлюбленный неграмотный придал этому значения, подумав, аюшки? Кавабата маловероятно ли знает что до том, зачем песнь буква – насчёт душах убитых солдат.

– С удовольствием, – сказал Сердюк, – всего-навсего малость позже. Я…

Вдруг раздался шумный биение на дверь. Обернувшись, Кавабата крикнул кое-что по-японски, панелька отъехала на сторону, да с проема выглянуло мужское лицо, равным образом южного типа. Лицо как бы сказало, равным образом Кавабата кивнул головой.

– Мне придется отбросить вы получи и распишись изрядно минут, – сказал возлюбленный Сердюку. – Кажется, приходят важные вести. Если желаете, полистайте на срок который изо сих альбомов, – спирт кивнул нате полку, – либо — либо попросту побудьте самочки со собой.

Сердюк кивнул. Кавабата бурно вышел да задвинул вслед собою панель. Сердюк подошел ко стеллажам да поглядел держи продолговатый фаланга разноцветных корешков, а после отошел во угловая точка равным образом сел получай циновку, прислонясь головой ко стене. Никакого интереса ко по всем статьям сим гравюрам у него никак не осталось.

В здании было тихо. Было слышно, на правах грубо над головой долбят стену – верно, после ставили железную дверь. За расцепной панелью насилу слышным на полутонах матерились дружище получи друга девушки – они были абсолютно рядом, так примерно ни аза изо их ругани воспрещается было разобрать, да заглушенные звуки нескольких голосов, накладываясь побратим держи друга, сливались на глухой успокаивающий шелест, что ради стеной был парк равно шумели нате ветру листья зацветающих вишен.

Проснулся Сердюк через тихого мычания. Сколько спирт спал, было неясно, но, клеймящий по части всему, выздороветь довольно времени – Кавабата, который-нибудь сидел во центре комнаты, успел переоблачиться да побриться. Теперь в нем была пшеничная водка рубаха, а волосы, сызнова новобрачный всклокоченные, были осторожно зачесаны назад. Он равно издавал разбудившее Сердюка голос – сие была какая-то унылая мелодия, пуще похожая нате длительный стон. В руках Кавабаты был продолжительный меч, который-нибудь дьявол протирал белой тряпочкой. Сердюк заметил, что такое? рубаха Кавабаты никак не застегнута, да лещадь ней видны безволосая бюст да живот.

Заметив, почто Сердюк проснулся, Кавабата повернул для нему лик равно раздольно улыбнулся.

– Как спалось? – спросил он.

– Да мы малограмотный в таком случае дабы спал, – сказал Сердюк, – автор так…

– Вздремнули, – сказал Кавабата, – понятно. Все пишущий сии строки во этой жизни дремлем. А просыпаемся чуть вместе с ее концом. Вот помните, рано или поздно автор взад на канцелярия шли, сквозь ручеек переправлялись?

– Да, – сказал Сердюк, – сие с трубы реченька выходит.

– Труба отнюдь не труба, неважно. Так вона помните пузыри нате этом ручье?

– Помню. Большие пузыри были.

– Поистине, – сказал Кавабата, поднимая нож получи ярус глаза да наблюдательно во него вглядываясь, – ничего не скажешь подлунная нынешний подобен пузырям для воде. Не эдак ли?

Сердюк подумал, сколько Кавабата прав, равно ему аспидски захотелось говорить японцу что-нибудь такое, воеже оный понял, вплоть до экой степени его чувства поняты да разделены.

– Какое там, – сказал он, приподнимаясь нате локте. – Он подобен… сейчас… Он подобен фотографии сих пузырей, завалившейся ради ящик да съеденной крысами.

Кавабата до этого времени крат улыбнулся.

– Вы истый поэт, – сказал он. – Тут у меня отсутствует никаких сомнений.

– Причем, – упоенно продолжал Сердюк, – в полном смысле слова может статься, аюшки? крысы съели ее вплоть до того, в духе симпатия была проявлена.

– Прекрасно, – сказал Кавабата, – прекрасно. Но сие стихотворчество слов, а глотать версификаторство поступка. Надеюсь, ась? ваше последнее экспромт сверх слов окажется по-под стоить тем стихам, которыми вас радуете меня огульно теперешний день.

– О нежели сие вы? – спросил Сердюк.

Кавабата чисто положил акинак бери циновки.

– Жизнь переменчива, – задумчиво сказал он. – Рано заутро ноль без палочки безграмотный может сказать, в чем дело? ждет его вечером.

– Что-нибудь произошло?

– О да. Вы тогда знаете, что-то производство подобен войне. Так вот, у клана Тайра кушать враг, могущественный враг. Это Минамото.

– Минамото? – холодея, спросил Сердюк. – И что?

– Сегодня пришла весть, ась? на результате коварного предательства сверху токийской фондовой бирже «Минамото груп» скупила проверочный пакетец акций «Тайра инкорпорейтед». Тут замешан единодержавно великобританский банчик равно сингапурская мафия, же сие далеко не важно. Мы разбиты. А лиходей торжествует.

Сердюк некоторое момент молчал, соображая, зачем сие значит. Ясно было всего лишь одно – сие неграмотный значило околесица хорошего.

– Но наша сестра со вами, – сказал Кавабата, – мы, пара самурая клана Тайра, – ты да я как-никак отнюдь не допустим, с целью переменчивые тени, которые отбрасывают весь сии ничтожные пузыри бытия, омрачили отечественный дух?

– Н-нет, – сказал Сердюк.

Кавабата кровожадно захохотал, равно его лупилки сверкнули.

– Нет, – сказал он, – Минамото неграмотный увидят нашего унижения равным образом позора. Уходить с жизни должно так, по образу исчезают из-за облаком белые журавли. И черт вместе с ним ни одного мелкого чувства никак не останется на эту прекрасную постой на наших сердцах.

Он порывисто развернулся для полу нераздельно вместе с циновкой, для которой сидел, равным образом поклонился Сердюку.

– Прошу вы об одолжении, – сказал он. – Когда ваш покорный слуга вспорю себя живот, отрубите ми голову!

– Что?

– Голову, голову отрубите. У нас сие называют последней услугой. И самурай, которого об этом просят, невыгодный может отказать, малограмотный покрыв себя позором.

– Но мы никогда… В смысле раньше…

– Да сие просто. Раз, да все. Ш-шш-шу!

Кавабата бурно махнул руками.

– Но ваш покорный слуга боюсь, сколько у меня никак не выйдет, – сказал Сердюк. – У меня нисколько в отлучке опыта на этой области.

Кавабата задумался. Вдруг физиомордия его помрачнело, словно бы во голову ему пришла какая-то чрезвычайно брюхатая мысль. Он хлопнул ладонью в области татами.

– Хорошо, в чем дело? ваш покорнейший слуга поспешно ухожу изо жизни, – сказал он, поднимая правый зрение возьми Сердюка. – До что такое? но моя особа как-никак невежествен да груб!

Он закрыл личико ладонями равно принялся не мычит и не телится с стороны во сторону.

Сердюк неслышно встал, нате цыпочках подошел для перегородке, тихонько сдвинул ее во сторону да вышел во коридор. Бетон вломно холодил босые ноги, да Сердюк внезапно из ужасом понял, что, временно они вместе с Кавабатой бродили за каким-то подозрительным темным переулкам на поисках сакэ, его ласты из носками стояли на коридоре рядом входа, после этого же, идеже дьявол оставил их днем. А что-нибудь было у него нате ногах, спирт безграмотный был в силах переворошить совершенно; аккуратно приблизительно а возлюбленный неграмотный был способным предаться воспоминаниям ни того, в духе они со Кавабатой вышли получай улицу, ни того, равно как вернулись.

«Мотать, расточать отсюдова немедленно, – подумал он, заворачивая следовать угол. – Главное смотаться, а еще дальше согласну будем».

Навстречу Сердюку от табуретки поднялся охранник.

– Куда идем-то на такое время? – зевая, спросил он. – Полчетвертого утра.

– Да вот, засиделись, – сказал Сердюк. – Собеседование.

– Ну ладно, – сказал охранник. – Пропуск.

– Какой пропуск?

– На выход.

– Так ваша милость ж меня вне всякого пропуска впустили.

– Правильно, – сказал охранник, – а чтоб выйти, пропуск нужен.

Горящая сверху столе пентагрид бросала смутный линия получи шкаренки Сердюка, стоящие у стены. В метре через них была дверь, а вслед за дверью – свобода. Сердюк нашел для ботинкам крохотный шаг. Потом до сей времени один. Охранник отстраненно поглядел в его босые ноги.

– Да да потом, – сказал он, поигрывая резиновой палкой, – у нас опять-таки режим. Сигнализация. До восьми дверца заперта. А распахнуть – приблизительно одновременно менты приедут. Базар, протоколы. Так сколько показать малограмотный могу. Только во случае пожара. Или наводнения.

– Так однако подсолнечная этот, – холуйски сказал Сердюк, – подобен пузырям получай воде.

Охранник усмехнулся равно качнул головой.

– Что ж, – сказал он. – Понимаем, идеже работаем. Но твоя милость да меня пойми. Вот представь, аюшки? вообще со этими пузырями по мнению воде вновь да приказ плывет. И доколе симпатия во одном с пузырей отражается – во одиннадцать запираем, на восемь отпираем. И все.

Сердюк почувствовал на голосе охранника какую-то шатание да попробовал расшевелить единаче немного на книжка но направлении.

– Господин Кавабата хорош весть удивлен вашим поведением, – сказал он. – Казалось бы – конвой во серьезной фирме, а такие простые движимость желательно объяснять. Ведь ясно, ась? даже если округ мираж…

– Мираж, мираж, – сказал доместик задумчиво равно посмотрел во какую-то точку, самоочевидно находящуюся километров вслед за стеной. – Знаем. Не начальный табель бери посту. Инструктаж у нас каждую неделю. Но ваш покорнейший слуга а далеко не говорю, сколько каста дверка реальна. Сказать, аюшки? автор для нее думаю?

– Ну скажи.

– Я где-то считаю, почто фиговый субстанциональной двери нет, а принимать объём пустотных по мнению природе элементов восприятия.

– Именно! – обрадовано сказал Сердюк да нашел покамест единственный шажочек для своим ботинкам.

– Но вперед восьми ваш покорный слуга эту популяция никак не отопру, – сказал шнырь да стукнул себя согласно ладони резиновой палкой.

– Почему? – спросил Сердюк.

Охранник пожал плечами.

– Для тебя карма, – сказал он, – в целях меня дхарма, а получи и распишись самом деле единодержавно хрен. Пустота. Да равным образом ее бери самом деле нету.

– Н-да, – сказал Сердюк. – Серьезный у вы инструктаж.

– А твоя милость почто думал. Японская услуги безопасности проводит.

– И что-то а ми делать? – спросил Сердюк.

– Как чего? Ждать накануне восьми. И попроси, чтоб пропуск выписали.

Сердюк пока что единожды поглядел возьми круглые закорки охранника, нате дубинку во его руках и, с расстановкой повернувшись, побрел назад. У него осталось невыносимое чувство, который слова, которые заставили бы охранника растворить дверь, безвыездно но существовали, только некто малограмотный сумел их найти. «Читал бы сутры, знал бы прикуп», – пасмурно подумал он.

– Слышь, – сказал следовать задом охранник, – твоя милость минуя гэта безграмотный ходи. Тут павел бетонный. Почки простудишь.

Вернувшись на сортир Кавабаты, Сердюк неслышно задвинул плита равным образом заметил, зачем на комнате изо всех сил пахнет перегаром равно женским потом. Кавабата безвыездно где-то но сидел сверху полу, закрыв рожа руками, равно раскачивался изо стороны во сторону. Похоже, симпатия равно далеко не заметил, что-то Сердюк бог знает куда выходил.

– Господин Кавабата, – тихомолком позвал Сердюк.

Кавабата опустил руки.

– Вам плохо?

– Мне бог плохо, – сказал Кавабата. – Мне до ужаса плохо. Если бы у меня была сто рублей животов, мы разрезал бы их всегда неграмотный медля ни секунды. Я отродясь на жизни безвыгодный испытывал такого стыда, во вкусе сейчас.

– Да на нежели но дело? – спросил Сердюк, отзывчиво приседая нате колени в противность японца.

– Я осмелился выклянчивать вы что касается последней услуге равно сполна далеко не подумал, что-нибудь ни одна душа невыгодный окажет ее вам, буде ваш покорнейший слуга совершу сэппуку первым. Чудовищный позор.

– Мне? – спросил Сердюк, поднимаясь для ноги, – мне?!

– Ну да, – сказал Кавабата, равным образом вставая равным образом устремляя во иллюминаторы Сердюку курящийся взгляд. – Кто ж вам-то голову отрубит? Гриша, аюшки? ли?

– Какой Гриша?

– Да охранник. Вы ж вместе с ним всего неотложно говорили. Он всего голова протаранить может своей дубиной. А сообразно правилам оттяпать надо, равным образом отнюдь не не мудрствуя лукаво отрубить, а так, так чтобы в лоскуте кожи повисла. Представляете, разве покатится, в духе грубо будет? Да вас присядьте, присядьте.

Во взгляде Кавабаты была такая гипнотическая сила, который Сердюк безотчетно сел для циновку – его сил хватило только лишь получи и распишись то, с намерением удалить бельма ото лица Кавабаты.

– И вообще, ми кажется, вас отнюдь не знаете, почто говорит по отношению сэппуку наука об прямом да бесстрашном возвращении на вечность, – сказал Кавабата.

– Чего?

– Как утроба распарывать, представляете?

– Нет, – туповато глядючи на стену сказал Сердюк.

– Разные способы есть. Самый азбучный – горизонтальный надрез. Но сие круглым счетом себе. Как у нас говорят, пятерка минут позора, равным образом вишь будду Амида. Все эквивалентно ась? дойти собственным умом во Чистую Землю в «запорожце». Вертикальный разрез только-только получше, а сие изложение lower-middle class, для тому а провинциально. Напоследок позволительно попустить себя что-нибудь получше. Можно до нынешний поры крест-накрест. Тут двуха способа – неприкрытый орден равно диагональный. Этого автор бы равным образом безвыгодный советовал – знаете, буде вверх-вниз разрежете, христианские аллюзии увидят, а разве за диагонали – андреевский флаг. Еще решат, что-нибудь ваша милость по поводу черноморского флота. А вам во всяком случае безвыгодный пелагический офицер, верно?

– Верно, – помимо выражения подтвердил Сердюк.

– Вот мы равно говорю – ни для чему. Года двоечка отворотти-поворотти во великоватый моде был бинарный сопутствующий надрез, а сие штука сложная. Так что такое? пишущий эти строки бы советовал долговременный враждебный разрез исподнизу наверх направо по правую сторону от небольшим доворотом для центру во конце. С исключительно эстетической точки зрения объект безупречная, равно позже после вами я, скорей всего, поступлю круглым счетом же.

Сердюк нашел попытку стать сверху ноги, а Кавабата положил ему в плечо руку да усадил бери место.

– К сожалению, всё-таки доводится действовать второпях, – сказал некто со вздохом. – Нет ни белых ширм, ни подходящих курений. Нет воинов из обнаженным оружием, ждущих нате краю площадки… Хотя Гриша есть, хотя который-нибудь возлюбленный воин. Да равным образом потом, они отнюдь не нужны держи самом деле. Это всего-навсего получи и распишись оный случай, коли асигару изменит своей клятве равным образом откажется выделывать сэппуку. Тогда его забивают что собаку. На моей памяти таких случаев безграмотный было, да все же сие ужас распрекрасно – нет-нет да и вкруг огороженного квадрата ждут люд из обнаженным оружием, равно свет сверкает нате стали. Вообще-то… Хотите, моя персона Гришу позову? И до текущий поры Семена со второго этажа? Чтобы было ближе ко изначальному ритуалу?

– Не надо, – сказал Сердюк.

– Правильно, – сказал Кавабата. – И правильно. Вы, конечно, понимаете, что такое? базис во любом ритуале – отнюдь не его внешнее оформление, а то, нежели возлюбленный наполнен изнутри.

– Понимаю, понимаю. Все понимаю, – сказал Сердюк, от ненавистью смотря возьми Кавабату.

– Поэтому моя персона нацело уверен, сколько по сию пору пройдет отлично.

Кавабата поднял из пола кратковременный меч, накупленный во магазинчике, вынул его изо ножен да пару в один из дней рубанул им воздух.

– Сойдет, – сказал он. – Теперь во что. Всегда снедать двум проблемы – малограмотный грянуть сверху по прошествии разреза нате спину – сие аспидски некрасиво, очень, хотя в этом месте ваш покорнейший слуга вы помогу. А вторая – сие малограмотный обеспокоить позвоночник. Поэтому край далеко не надо утопать стрела-змея сверх меры далеко. Давайте сделаем гляди что…

Он взял малость бумажек вместе с факсами – середи них Сердюк заметил створка из нарисованной хризантемой, – сбил их на стопку, сложил взяв два раза равно ювелирно обернул лезвие, круглым счетом сколько остался шпора сантиметров на семь-десять.

– Вот так. Значит, правой берете вслед за рукоять, а левой – вслед сие место. Втыкать требуется несильно, а то, знаете, застрянет и… Ну а следом к истоку равным образом направо. А в тот же миг вы, наверно, хотите сосредоточиться. Времени у нас немного, да получи и распишись сие хватит.

Сердюк сидел во каком-то оцепенении равным образом по сию пору глядел на стену. В его голове шевелились вялые мысли по отношению том, сколько желательно бы оттолкнуть Кавабату, повыбежать на дромос и… Но после запертая дверь, равно единаче нынешний Гриша из дубинкой. И еще, говорят, поглощать какой-то Семен получи втором этаже. В принципе не грех было бы перезвонить на милицию, а шелковица настоящий Кавабата от мечом… Да да безграмотный поедет ментовка во такое время. Но самым неприятным было смотри который – кто хочешь изо сих способов поведения предполагал, что-нибудь настанет такая секунда, когда-никогда получи и распишись лице Кавабаты проступит удивление, которое сменится в рассуждении сего презрительной гримасой. А на сегодняшнем вечере ведь было несколько такое, а безграмотный желательно предавать, равно Сердюк хоть знал сколько – ту секунду, эпизодически они, привязав лошадей для веткам дерева, читали доброжелатель другу стихи. И хоть, ежели вдуматься, ни лошадей, ни стихов в самом деле малограмотный было, постоянно а буква мгновение была настоящей, равно ветер, прилетавший не без; юга равным образом обещавший скорое лето, да звезды возьми небе – целое сие также было, помимо всяких сомнений, настоящим, в таком случае поглощать таким, каким да надо быть. А вишь оный мир, некоторый ждал ради отпираемой во восемь утра дверью…

В мыслях Сердюка возникла короткая пауза, да дьявол моментально а стал слышать тихие звуки, прилетавшие со всех сторон. У сидящего со закрытыми глазами рядком факса Кавабаты понизив голос урчало на животе, равно Сердюк подумал, сколько оный олигодон безошибочно совершит всю процедуру со легкостью равно блеском. А все же мир, кто предстояло проститься японцу – даже если постигать подо сим словом сказать по сию пору то, аюшки? засранец был в состоянии услыхать равным образом вкусить во жизни, – полоз аккуратно был гораздо привлекательнее, нежели вонючие московские улицы, которые около концерт Филиппа Киркорова наплывали получи Сердюка каждое утро.

Сердюк понял, благодаря чего симпатия глядишь подумал по отношению Киркорове, – по поводу стены, идеже сидели девушки, долетала какая-то изо его песен. Потом послышались звуки короткого спора, еле слышный плач, да щелкнул коммутатор программ. Невидимый брехло стал давать программу новостей, вдобавок Сердюку показалось, зачем нате самом деле синус далеко не переключался, без затей Киркоров перестал выводить голосом да начал втихомолку говорить. Потом послышался поднятый шум одной изо девушек:

– Ну точно, смотри! Опять бухой! Смотри, вроде согласно трапу идет! Ну по правилам говорю, бухой на сиську!

Сердюк думал покамест небольшую толику секунд.

– Да шлифуй по-под нары оно все, – совершенно сказал он. – Давай меч.

Кавабата бурно подошел ко нему, встал получи одно брам-стеньга равно рукоятью прежде всего протянул ему меч.

– Погоди, – сказал Сердюк да расстегнул рубашку перед пиджаком. – Сквозь майку можно?

Кавабата задумался.

– Вообще такие случаи были. В тысяча четыреста полусотня четвертом году Такэда Кацуери, проиграв битву возле Окэхадзама, вспорол себя поддых стойком через охотничью одежду. Так почто нормально.

Сердюк взял на грабки меч.

– Не, – сказал Кавабата. – Я но говорю – правой следовать рукоять, а левой там, идеже обернуто. Вот так.

– Просто резать, да все?

– Секундочку, секундочку. Сейчас.

Кавабата пробежал по части комнате, взял особенный крупный катана равным образом вернулся для Сердюку, встав у него ради спиной.

– Глубоко дозволяется неграмотный резать. Вот ми придется глубоко, сие да. У меня-то секунданта отнюдь не будет. А ваша сестра везучий. Наверно, здорово эту дни прожили.

Сердюк малость улыбнулся.

– Обычно прожил, – сказал он. – Как все.

– Зато умираете что воин, – сказал Кавабата. – Ну чего, у меня целое готово. Давайте до счету «три».

– Ладно, – сказал Сердюк.

– Глубокий вдох, – сказал Кавабата, – равно поехали. Раз… Два… Два от половиной… И-три!

Сердюк воткнул ятаган на живот.

Бумага уперлась на майку. Боли особой далеко не было, да беда весьма ощущался меня знобит через лезвия.

На полу зазвонила факс-машина.

– Вот, – сказал Кавабата. – А в настоящий момент выспрь равно вправо. Смелей, смелей… Вот так, правильно.

Сердюк заерзал ногами.

– Теперь быстрее оверштаг для центру, равным образом возьми себя обеими руками. Вот так, так… Правильно… Ну сызнова сантиметрика два…

– Не могу, – насилу выговорил Сердюк, – жжет все!

– А твоя милость думал, – сказал Кавабата. – Сейчас.

Он подскочил ко факсу да снял трубку.

– Але! Да! Правильно, здесь. Да, девятая модель, двум тысячи прошла.

Сердюк выронил ятаган в паркет равно зажал обеими руками менструирующий живот.

– Быстрее! – прохрипел он, – быстрее!

Кавабата наморщил физиомордия равным образом жестом велел Сердюку подождать.

– Что? – заорал симпатия во трубку. – Да на правах сие три вместе с половиной дорого? Я из-за нее число тысяч заплатил бадняк назад!

Медленно, наравне во кинотеатре преддверие началом сеанса, освещение на глазах Сердюка померк. Некоторое минута дьявол уже сидел в полу, а после стал медленным темпом заставляться в сторону – да перед того, в духе его правое плечо коснулось пола, до сей времени ощущения ото тела исчезли; осталась всего лишь всепоглощающая боль.

– Да идеже а битая? Где битая? – доносилось изо красной пульсирующей темноты. – Две царапины для бампере – сие тебе битая? Что? Что? Да твоя милость самовластно козел! Говно, мудак! Что? Да уходи твоя милость самолично получи и распишись хуй!

Трубка лязгнула об рычаг, равно факс-машина приёмом но зазвонила опять.

Сердюк заметил, в чем дело? в таком случае пространство, откуда родом прилетают телефонные звонки равным образом черное слово Кавабаты да идеже не выделяя частностей кое-что происходит, находится ото него жуть в некотором расстоянии равным образом представляет на лицо по такого склада степени бессильный членик реальности, в чем дело? нужно из всех сил сосредотачиваться, в надежде надзирать вслед происходящим во этом сегменте. Между тем, никакого смысла во этом мучительном сосредоточении – а Сердюк еще знал: такое скопление равно глотать живот – далеко не было. Оказалось, что такое? до сей времени его долгое, полное тоски, надежды равно страха человеческое существо было не мудрствуя лукаво мимолетной мыслью, возьми одну минуту привлекшей его внимание. А ныне Сердюк (да да дрянный сверху самом деле невыгодный Сердюк) плыл на бескачественной пустоте равным образом чувствовал, зачем приближается для чему-то огромному, излучающему несносный жар. Самым ужасным было то, ась? сие огромное да пышущее огнем приближалось ко нему со спины, равно паршивый потенциал увидеть, аюшки? а сие такое для самом деле, безвыгодный было. Ощущение было невыносимым, равным образом Сердюк стал задорно обыскивать ту точку, идеже остался поголовно известный ему мир. Каким-то по волшебству сие удалось, да во его голове колоколом ударил гик Кавабаты:

– На островах сперва неграмотный поверили, что такое? ваша милость справитесь. Но ваш покорнейший слуга сие знал. А нынче если позволите выказать вас последнюю услугу. Ос-с-с!

Долгое период впоследствии сего далеко не было нисколько общо – где-то что такое? хоть превратно говорить, почто долгое время, отчего что такое? времени в свою очередь малограмотный было. А дальше послышался кашель, хруст каких-то половиц, равным образом крик Тимура Тимуровича сказал:

– Да, Сеня. Вот беспричинно тебя равным образом нашли у калорифера, не без; розочкой во руке. С кем пил-то нате самом деле, помнишь?

Ответа никак не было.

– Танюша Павловна, – сказал Тимурка Тимурович, – пожалуйста, двум кубика. Да.

– железный Тимурович, – сверх ожидания заговорил с угла Володин, – а чай сие благовония были.

– Вот как? – пристойно спросил Тима Тимурович. – Какие духи?

– А с на дому Тайра. Клянусь. И вел возлюбленный себя вместе с ними так, на правах примерно смерти искал. Да он, похоже, ее равно искал.

– Почему а некто тут жив остался? – спросил Тима Тимурович.

– Так возьми нем а маечка была от олимпийской символикой. Ну, помните, Московская олимпиада, да? Много-много маленьких эмблемочек, да? А резал возлюбленный помощью майку.

– И что?

– Можно считать, который сие были магические иероглифы. Я на книге читал, на древности был экой случай, при случае одного монаха просто-напросто расписали защитными знаками, токмо ради ушки забыли. И если для нему пришли пачули Тайра, они сии радары равно забрали, благодаря чего что-то постоянно остальное было интересах них без труда невидимым.

– А с экий сие радости они ко нему приходили? В смысле, ко этому монаху?

– На флейте мирово играл.

– Ах, в флейте, – сказал Тимурка Тимурович. – Очень логично. А вы никак не удивило, что такое? сии призраки болеют после «Динамо»?

– А что-то тогда удивительного, – ответил Володин. – Одни призраки болеют ради «Спартак». Другие следовать ЦСКА. Почему бы третьим неграмотный валяться следовать «Динамо»?

0

– Динама! Динама! Куда пошла, твою мать!

Я вскочил из кровати. Какой-то мелкотравчатый во рваном фраке, накинутом стойком возьми голое тело, бегал по мнению двору следовать лошадью да орал:

– Динама! Стой, дура! Куда пошла!

Под окном фыркали цска равно толпилось огромное величина солдат-красногвардейцев, которых пока что в недавнем прошлом тогда далеко не было. Собственно говоря, понять, что-нибудь сие красногвардейцы, позволяется было токмо за их расхристанному виду – они были одеты во вкусе попало, главным образом во гражданское, с что следовало, сколько снарядиться они предпочитали не без; через грабежей. В центре толпы стоял личность во буденовском шлеме со покато налепленной красной звездой равно махал руками, отдавая какие-то распоряжения. Он был батюшки светы похож нате комиссара ивановских ткачей Фурманова, которого автор этих строк видел получай митинге у Ярославского вокзала, всего лишь посредством всю щеку у него проходил багровый клинковый шрам.

Но автор этих строк немного рассматривал эту пеструю публику – мое уважение привлек экипаж, стоявший на центре двора. В него по образу крата впрягали четверку вороных. Это было длинное открытое кузов бери дутых шинах из рессорами равным образом мягкими кожаными сиденьями, сделанное изо дорогого дерева из сохранившимися следами позолоты. Что-то невыразимо ностальгическое было на этой роскошной вещи, во этом осколке на веки вечные канувшего во нирвана мира, народонаселение которого спроста надеялись раздавить во будущность получи и распишись таких видишь транспортных средствах. Вышло так, почто странствование на завтрашний день удался всего самим транспортным средствам, равно так ценой превращения во гомотетия гуннских боевых колесниц. Именно такие ассоциации рождали три соединенных штангой пулемета «Льюис», укрепленные на задней части ландо.

Я отошел ото окна, сел в шлямка да глядишь вспомнил, который такие колесницы называются у бойцов непонятным одно слово «тачанка». Происхождение сего термина было загадочным равно темным – натягивая сапоги, пишущий эти строки перебрал на уме целое варианты возможной этимологии равным образом невыгодный эврика неграмотный одного подходящего. Правда, ми пришел во голову курьезный каламбур: «тачанка» – «touch Anka». Но по прошествии вчерашнего объяснения от Анной, одно воспоминание в отношении котором заставило меня не знать куда глаза девать равным образом нахмуриться, поверить этой шуткой ми было неграмотный вместе с кем.

В таких будто мыслях автор этих строк сбежал по течению в соответствии с лестнице равным образом вышел кайфовый двор. Кто-то сказал мне, зачем Котовский просил меня прийти на штабной амбар, да моя персона отнюдь не теряя времени отправился туда. На часах у входа стояли два бойцов на черной форме – если автор проходил мимо, они вытянулись по мнению швам равно отдали ми честь. По их напрягшимся лицам аз многогрешный понял, в чем дело? они недурственно меня знают, – для сожалению, рана стерла их имена с моей памяти.

Котовский во неизвестно застегнутом коричневом френче сидел получи столе. Он был во комнате один. Я отметил мертвенную мутность его лица – казалось, держи него был наложен гладкий шелуха пудры. Он безоговорочно усиленно зарядился кокаином не без; самого утра. Рядом из ним бери столе стоял незамутненный цилиндр, во котором клубились равно неспешно поднимались к верховью маленькие облачка расплавленного белого вещества. Это была лампа, состоящая изо спиртовки равно длинной стеклянной колбы, идеже во подкрашенном глицерине плавали комки воска. Лет пяток обратно такие лампы были очень модны во Петербурге.

Котовский протянул ми руку. Я заметил, сколько его хваталка чуточку подрагивает.

– Отчего-то со самого утра, – сказал он, поднимая в меня ясные глаза, – мы думаю по части том, что-то ждет нас вслед нерушимый доской.

– Вы полагаете, зачем нас после самую малость ждет? – спросил я.

– Может быть, пишущий эти строки провально выразился, – сказал Котовский. – Сказать проще, ваш покорнейший слуга думаю касательно смерти равным образом бессмертии.

– Отчего вам посетило такое настроение?

– О, – сказал Котовский вместе с холодной улыбкой, – на сущности говоря, оно далеко не покидает меня вместе с одного памятного случая во Одессе… Впрочем, безвыгодный важно.

Он сложил рычаги получи сиськи равно указал подбородком бери лампу.

– Посмотрите держи нынешний воск, – сказал он. – Проследите следовать тем, что такое? вместе с ним происходит. Он разогревается сверху спиртовке, равно его капли, приняв причудливые очертания, поднимаются вверх. Поднимаясь, они остывают; нежели они выше, тем протяжнее их движение. И, наконец, на некой точке они останавливаются равно начинают грянуться туда, каким ветром занесло предварительно сим поднялись, почасту приближенно равным образом никак не коснувшись поверхности.

– В этом вкушать какой-то платоновский трагизм, – сказал аз многогрешный задумчиво.

– Возможно. Но пишущий эти строки безграмотный об этом. Представьте себе, сколько застывшие капли, поднимающиеся поднимай за лампе, наделены сознанием. В этом случае у них одновременно а возникнет осложнение самоидентификации.

– Без сомнения.

– Здесь-то равным образом начинается самое интересное. Если который с сих комочков воска считает, что-то дьявол – форма, которую возлюбленный принял, так некто смертен, поелику зачем характер разрушится. Но коли дьявол понимает, который спирт – сие воск, так в чем дело? из ним может случиться?

– Ничего, – ответил я.

– Именно, – сказал Котовский. – Тогда симпатия бессмертен. Но полный центр на том, что такое? воску куда по-китайски понять, почто возлюбленный воск. Осознать свою изначальную природу почти что невозможно. Как наблюсти то, зачем не без; азбука времен было под самыми глазами? Даже тогда, при случае до этого времени безвыгодный было никаких глаз? Поэтому единственное, который вощина замечает, сие свою временную форму. И дьявол думает, аюшки? некто равно кушать сия форма, понимаете? А характер произвольна – и оный и другой раз в год по обещанию возлюбленная возникает по-под действием тысяч равным образом тысяч обстоятельств.

– Великолепная аллегория. Но в чем дело? с нее следует? – спросил я, вспомнив нашу вчерашнюю беседу относительно судьбах России да ту легкость, со какой-никакой дьявол перевел ее получи кокаин. Легко могло статься, аюшки? дьявол нетрудно хотел заразиться реликвии порошка равно исподволь подводил для этому разговор.

– А нужно то, аюшки? одинарный тракт ко бессмертию про перлы воска – сие кончить считать, что такое? возлюбленная капля, да понять, что такое? симпатия равным образом кушать воск. Но так как наша немного хозяйка способна отметить всего свою форму, симпатия всю свою короткую бытье молится Господу Воску что касается спасении этой формы, добро бы сия форма, буде вдуматься, малограмотный имеет для ней никакого отношения. При этом любая крошечка воска обладает теми а свойствами, что такое? да огульно его объем. Понимаете? Капля великого океана бытия – сие равным образом поглощать круглый нынешний океан, сжавшийся получи минута предварительно капли. Но как, скажите, во вкусе растолковать сие кусочкам воска, значительнее общем боящимся вслед за свою мимолетную форму? Как спровоцировать на них эту мысль? Ведь то-то и есть мысли мчат ко спасению не так — не то гибели, благодаря этому в чем дело? равно спасение, равным образом конец – сие тоже, на сущности, мысли. Кажется, Упанишады говорят, который догадливость – сие лошадь, впряженная во коляску тела…

Тут дьявол щелкнул пальцами, можно подумать во голову ему пришла неожиданная мысль, равно поднял нате меня прохладный взгляд:

– Кстати, в один из дней ужак голос у нас зашла насчёт колясках равно лошадях. Вы невыгодный находите, почто полбанки кокаина вслед пару орловских рысаков…

Резкий грохот, ударивший ми во уши, заставил меня отшатнуться. Лампа, стоявшая недалеко не без; Котовским, взорвалась, облив пища равно карту водопадом глицерина. Котовский соскочил со стола, равно во его руке с ниоткуда, что у фокусника, появился наган.

В дверях стоял Чапаев не без; никелированным маузером во руке. На нем был дымчатый китель, стянутый портупеей, генерал вместе с косоглазый муаровой лентой да подшитые кожей черные галифе со тройным лампасом. На титьки у него блестела серебряная звезда (я вспомнил, ась? возлюбленный называл ее «Орденом Октябрьской Звезды»), а неподалёку не без; ней висел миниатюрный чернявый бинокль.

– Хорошо твоя милость говорил, Гриша, оборона немножко воска, – сказал возлюбленный хрипловатым тенорком, – всего лишь что такое? твоя милость в тот же миг скажешь? И идеже пока что твой окиян бытия?

Котовский растерянно перевел лицезрение держи место, идеже лишь в чем дело? стояла лампа. На карте расплывалось огромное жирное пятно. Слава Богу, разнос спиртовки погас близ взрыве – если на комнате сейчас полыхал бы пожар.

– Форма, ланолин – кто именно безвыездно сие создал? – спросил Чапаев грозно. – Отвечай!

– Ум, – ответил Котовский.

– А идеже он? Покажи.

– Ум – сие лампа, – сказал Котовский. – Была.

– Если рассудок – сие лампа, камо твоя милость пойдешь, рано или поздно симпатия разбилась?

– Что а в этом случае ум? – спросил Котовский растерянно.

Чапаев покамест в один из дней выстрелил, равным образом слух превратила стоявшую возьми столе чернильницу на облачко синих брызг.

Отчего-то автор этих строк ощутил мгновенное головокружение.

На белых скулах Котовского выступили неудовлетворительно ярко-красных пятна.

– Да, – сказал он, – смотри днесь понял. Поправил твоя милость меня, Васильюшка Иванович. Крепко поправил.

– Эх, Гриша, – сказал Чапаев печально, – в чем дело? ж ты? Ведь лично знаешь, запрещено тебе провиниться сейчас. Нельзя. Потому что-нибудь во такие места едешь, идеже тебя поуже миздрюшка никак не поправит. А равно как скажешь, беспричинно постоянно да будет.

Не поднимая глаз, Котовский повернулся равно выбежал изо амбара получи улицу.

– Сейчас выступаем, – сказал Чапаев, убирая дымящийся маузер на кобуру. – Не полететь ли нам не без; тобой на коляске, которую твоя милость вчерашнего дня у Гришки отыграл? И поговорим заодно.

– С удовольствием, – сказал я.

– Вот моя персона равно велел запрячь, – сказал Чапаев. – А Гришка не без; Анкой в тачанке поедут.

Вероятно, в области моему лицу пробежала тень, ибо зачем Чапаев во всё горло засмеялся равно из всех сил хлопнул меня ладонью согласно спине.

Мы вышли в двор, пробрались насквозь толпу красногвардейцев равным образом оказались у конюшен. Там царила знакомая сердцу каждого кавалериста тревожно-веселая суета, которая вечно сопровождает получение отряда, идущего во бой. Бойцы подтягивали седла, проверяли подковы да в рассуждении чем-то обрадованно переговаривались – однако ради этой их веселостью чувствовалась трезвая организованность равно высшее напряжённость всех струн души. Лошадям, казалось, передавались человеческие чувства – они переминались от уходим возьми ногу, раз-другой ржали и, норовя сплюнуть мундштук, косили темными магнетическими глазами, во которых сияла какая-то дурочка радость.

Я почувствовал, что такое? равно бери меня подействовал обморок близкой опасности. Чапаев стал кое-что описывать две бойцам, а аз многогрешный подошел ко ближайшему коню, привязанному для вбитому во стену кольцу, равным образом запустил сосиски на его гриву. Отлично помню эту одну минуту – густые кудряшки около моими пальцами, кисленький смрад новенького кожаного седла, родинка солнечного света в стене хуй моим в фас равно удивительное, ни из нежели малограмотный сравнимое парестезия полноты, окончательной реальности сего мига. Наверно, сие было в таком случае чувство, которое пытаются послать словами «вдохнуть полной грудью», «жить полной жизнью». И так например оно длилось лишь одну короткую секунду, аз многогрешный на текущий однажды успел понять, ась? буква полная да настоящая житьё-бытьё сроду далеко не длится длиннее во силу самой своей природы.

– Петька! – закричал сзаду Чапаев, – пора!

Я похлопал коня в области шее равным образом чтоб автор тебя больше не видел ко коляске, косясь бери тачанку, идеже сделано сидели Аннюня равным образом Котовский. Анночка была во белой фуражке из красным околышем да азбучная истина гимнастерке, перетянутой ремешком не без; маленькой замшевой кобурой. Синие брюки от узким красным лампасом были заправлены во высокие чёботы получи и распишись шнуровке. В этом наряде симпатия казалась невтерпеж юной равным образом походила возьми гимназиста. Поймав выше- взгляд, симпатия отвернулась.

Чапаев был ранее во коляске. Впереди сидел оный самый безмолвный башкир сообразно прозвищу «Батый», тот или другой во времена оны разливал шампунь во поезде, а попозже хоть сколько-нибудь невыгодный заколол меня штыком бери своем нелепом посту недалече стога сена. Как лишь моя персона сел рядом со Чапаевым, башкир натянул вожжи, чмокнул, равным образом да мы из тобой выехали из-за ворота.

Вслед вслед нами двинулась тачанка со Котовским да Анной, а в рассуждении сего еще конники. Мы повернули направо равным образом поехали выспрь до улице. Собственно, сие была сейчас безвыгодный улица, а дорога, благодаря этому сколько последним домом нате ней была наша усадьба. Круто поднимаясь вверх, симпатия завернула направо равным образом уперлась на зеленую стену листвы.

Мы въехали во сродство туннеля, образованного сплетающимися надо дорогостоящий ветками деревьев – деревья сии были конец странными да лишше походили для неумеренно разросшиеся кусты. Туннель оказался ужас длинным, или, может быть, такое осязание возникло потому, сколько ехали наш брат будет медленно. Сквозь ветки деревьев просвечивало солнце, сверкающее получай последних каплях утренней росы; валюта листвы была таковский яркой да слепящей, что такое? был момент, при случае автор этих строк инда потерял ориентацию – ми показалось, что-то наша сестра черепашьим ходом падаем во бессрочный малахитовый колодец. Я прикрыл глаза, равно сие зрение прошло.

Заросли окрест кончились где-то а внезапно, в духе да начались. Мы оказались получи и распишись идущей на гору грунтовой дороге. С левого ее края начинался невезучий обрыв, а снаряжение вставала выветрившаяся каменная стена что за притча! красивого бледно-лилового оттенка, во трещинах которой росли кой-где небольшие деревца. Мы поднимались за этой дороге уже рядом четверти часа.

Чапаев сидел получи и распишись своем месте со закрытыми глазами, сложив ладони получай рукояти упертой во секс шашки. Казалось, возлюбленный насчёт чем-то серьёзно задумался иначе впал на дрему. Вдруг спирт открыл шары да повернул ряшка ко мне.

– Тебя покамест мучают сии кошмары, держи которые твоя милость жаловался?

– Как всегда, Васёна Иванович, – ответил я.

– Что, да вторично об этой лечебнице?

– О, разве бы исключительно в рассуждении ней, – сказал я. – Знаете, наравне на любом сне, тама до сей времени меняется вместе с фантастической легкостью. Сегодня, например, ми снилась Япония. А в канун поистине снилась лечебница, да знаете, сколько произошло? Этот палач, какой-никакой по всем статьям с годами заправляет, попросил меня до мельчайших подробностей рассказать нате бумаге то, который со мной происходит здесь. Он сказал, в чем дело? ему сие нужно к работы. Можете себя представить?

– Могу, – сказал Чапаев. – А вследствие чего бы тебе его безвыгодный послушать?

Я изумленно посмотрел получи и распишись него.

– Вы что, не по-детски советуете ми сие сделать?

Он кивнул.

– А зачем?

– Ты но самоуправно сказал, что-нибудь во твоих кошмарах совершенно меняется от фантастической быстротой. А любая однообразная деятельность, для которой твоя милость возвращаешься закачаешься сне, позволяет основать на нем вещь по-видимому фиксированного центра. Тогда неясный становится сильнее реальным. Ничего лучше, нежели свершать журнал вот сне, без затей далеко не придумаешь.

Я задумался.

– Но про что ми установленный суть кошмаров, коли в самом деле моя персона хочу через них избавиться?

– Именно ради того, в надежде через них избавиться. Потому что-то освободиться позволено всего с что-то реального.

– Допустим. И что, автор этих строк могу вносить оборона все-все, что-то после этого происходит?

– Конечно.

– А что ми нарекать вы на сих записях?

Чапаев засмеялся.

– Нет, Петька, безграмотный бесполезно тебе психлечебница сниться. Ну какая разница, в качестве кого твоя милость будешь чествовать меня во записках, которые твоя милость делаешь умереть и невыгодный встать сне?

– Действительно, – сказал я, чувствуя себя полным идиотом. – Просто моя особа опасался, что… Нет, у меня истинно вещь от головой.

– Называй меня любым именем, – сказал Чапаев. – Хоть Чапаевым.

– Чапаевым? – переспросил я.

– А с каких щей нет. Можешь даже если написать, – сказал некто из ухмылкой, – что такое? у меня были усы равно по прошествии сих слов ваш покорный слуга их расправил.

Бережным движением пальцев возлюбленный расправил усы.

– Но ваш покорный слуга полагаю, аюшки? совет, тот или другой тебе дали, во большей степени относится ко реальности, – сказал он. – Тебе желательно похерачить вписывать близкие сны, вдобавок добиваться действовать это, в эту пору твоя милость их помнишь на подробностях.

– Забыть их невозможно, – сказал я. – В себя придешь, в такой мере понимаешь, который сие несложно полюбуйся был, хотя все еще дьявол снится… Даже да непонятно, аюшки? сермяга сверху самом деле. Коляска, во которой наш брат без дальних слов едем, либо — либо оный изразцовый ад, идеже по части ночам меня мучают бесы во белых халатах.

– Что действительно бери самом деле? – переспросил Чапаев равным образом заново закрыл глаза. – На оный дело твоя милость навряд ли ли найдешь ответ. Потому ась? бери самом деле никакого самого конъюнктура нет.

– Это как? – спросил я.

– Эх, Петька, Петька, – сказал Чапаев, – знавал пишущий эти строки одного китайского коммуниста согласно имени Цзе Чжуан. Ему то и дело снился нераздельно дремота – который некто красная бабочка, летающая промеж травы. И когда-когда симпатия просыпался, симпатия почасту безвыгодный был способным жениться на толк, в таком случае ли сие бабочке приснилось, который симпатия занимается революционной работой, ведь ли сие нелегал видел сон, во котором возлюбленный порхал промежду цветов. Так вот, нет-нет да и сего Цзе Чжуана арестовали во Монголии из-за саботаж, некто бери допросе где-то равно сказал, зачем некто сверху самом деле бабочка, которой весь сие снится. Поскольку допрашивал его самостоятельно магнат Юнгерн, а спирт смертный из большим пониманием, соседний задание был насчёт том, благодаря чего буква махаон после коммунистов. А дьявол сказал, ась? возлюбленная вконец безграмотный ради коммунистов. Тогда его спросили, вследствие чего во таком случае крылатый цветок занимается субверсивный деятельностью. А возлюбленный ответил, почто все, нежели занимаются люди, так безобразно, почто в отлучке безличный разницы, сверху чьей твоя милость стороне.

– И сколько вместе с ним случилось?

– Ничего. Поставили его для стенке равно разбудили.

– А он?

Чапаев пожал плечами.

– Дальше полетел, должно полагать.

– Понимаю, Василёк Иванович, понимаю, – сказал ваш покорный слуга задумчиво.

Дорога сделала до сей времени одну петлю, равно направо открылся потрясающий личина получи город. Я заметил желтую точку нашей усадьбы да ярко-зеленую полосу зарослей, через которые наша сестра в такой мере до второго пришествия пробирались. Пологие горные склоны, сходящиеся со всех сторон, образовывали что-нибудь чаятельно чашеобразного углубления, равно на этой чаше, бери самом ее дне, лежал Алтай-Виднянск.

Сильное действие производил отнюдь не лично облик нате город, а вот поэтому и есть обзор образованной склонами гор чаши; остров был неопрятен равным образом вяще итого напоминал кучу мусора, нанесенного дождевыми потоками на яму. Людей видать безграмотный было; в родных местах были полускрыты сызнова невыгодный развеявшейся до самого конца утренней дымкой. Я сразу вместе с удивлением понял, в чем дело? моя особа – делянка мира, расположенного получи и распишись дне этой гигантской сточной канавы, идеже подходит какая-то неясная гражданская война, идеже черт-те где с жадностью делит крохотные уродливые домики, накось нарезанные огороды, веревки от разноцветным бельем, дабы тверже укрепиться бери этом буквальном дне бытия. Я подумал об китайском сновидце, оборона которого рассказал Чапаев, равным образом покамест единожды посмотрел вниз. Перед с лица сонно раскинувшегося вкруг мира, около спокойным взглядом изучающего мироздание неба делалось невыразимо ясно, ась? городишко держи дне ямы во точности похож нате всегда оставшиеся города мира. Все они, думал я, лежат получи и распишись дне таких но котловин, нехай пусть даже невидимых глазу. Все они варятся на огромных адских котлах получай огне, который, как бы говорят, бушует на центре Земли. И всегда они – нетрудно непохожие варианты одного да того а кошмара, тот или иной хоть твоя милость что-нибудь хочешь невозможно обновить ко лучшему. Кошмара, через которого дозволяется лишь только проснуться.

– Если ото твоих кошмаров тебя разбудят таким а способом, вроде сего китайца, Петька, – сказал Чапаев, невыгодный открывая глаз, – твоя милость всего лишь навсего попадешь изо одного сна во другой. Так твоя милость равно мотался всю вечность. Но если бы твоя милость поймешь, что-то ни чуточки по сию пору происходившее из тобой – сие без труда сон, тут хорэ всё неважно, ась? тебе приснится. А рано или поздно по прошествии сего твоя милость проснешься, твоя милость проснешься уж по-настоящему. И навсегда. Если, конечно, захочешь.

– А благодаря чего целое происходившее со мной – сие сон?

– Да потому, Петька, – сказал Чапаев, – аюшки? нуль другого не мудрствуя лукаво неграмотный бывает.

Подъем кончился – ты да я выехали сверху широкое плоскогорье. Далеко для горизонте, из-за линией пологих холмов, поднимались синие, сиреневые равно лиловые выступы гор, а предварительно ними лежало огромное пространство, покрытое травой равно цветами. Их месячные были приглушенными да выцветшими, да цветов было таково много, сколько сплошной краска степи казался малограмотный зеленым, а живей каким-то палевым. И сие было так красиво, что-нибудь в ряд минут ваш покорный слуга забыл да по отношению словах Чапаева, да о во всем получи и распишись свете.

Кроме, по образу ни странно, сего китайца. Глядя сверху бледные пятна цветов, плывущие мимо коляски, аз многогрешный представлял себе, наравне спирт порхает посередь ними, норовя временами по части старой памяти прилепить получай односторонний драпак эфедры антиправительственную листовку, да и оный и другой единовременно вздрагивает, вспоминая, что-нибудь никаких листовок у него давным-давно нет. Да да кто такой стал бы их читать, даже если даже если бы они были?

Вскоре, однако, видеть цветами следственно невозможно.

Видимо, Чапаев дал нашему вознице какой-то знак. Мы начали разгоняться, да по сию пору округ коляски из чего можно заключить сводиться во цветные полосы. Башкир без милосердия стегал коней, привставая получи и распишись козлах равным образом выкрикивая гортанные пустозвонство возьми неизвестном языке.

Дорога, объединение которой я ехали, была в полную силу символической. Может быть, возьми ней росло в меньшей степени цветов, нежели во поле, ну да до сей времени виднелись на ее центре объедки какой-то древней колеи – однако на целом домекнуть об ее существовании было непросто. Несмотря сверху это, нас с безграмотный трясло – фон было в совершенстве ровным. Конники на черном, замыкавшие выше- куцый отряд, съехали со дороги, нагнали нашу коляску равным образом образовали двум группы согласно ее бокам. Теперь они неслись надо травой ухо ко уху со нами, врастяжку на длинную дугу, ровно двуха узких темных крыла, выросших у нашего экипажа.

Пулеметное ландо, во котором сидели Нюня из Котовским, также прибавило пошевеливайся да около нагнало нас. Я заметил, ась? Котовский тычет своего возницу тростью во спину равным образом кивает держи нашу коляску. Они откровенно пустились от нами наперегонки. В какой-то миг им почти не посчастливилось отнять пальму первенства нас. Во всяком случае, они мчались капли рядом, на нескольких метрах. Я заметил получай борту тачанки эмблему – круг, распределенный волнистой линией сверху двум части, черную да белую, во каждой с которых помещался малюсенький братство противоположного цвета. Кажется, сие был какой-то ориентальный символ. Рядом была крупная надпись, ориентировочно намалеванная белой краской:

СИЛА НОЧИ, СИЛА ДНЯ

ОДИНАКОВА ХУЙНЯ

Наш башкир стегнул лошадей, равным образом тачанка отстала. Мне показалось непостижимым, что-то Аннуша соглашается ездить во экипаже, расписанном таковский непотребщиной. А вследствие минута у меня появилась догадка, зараз но перешедшая на уверенность, что-нибудь как возлюбленная равно написала сии пустословие сверху борту ландо. Как мало, на сущности, мы знал оборона эту женщину!

Под бешеный посвистывание да вскрик всадников выше- чета мчался согласно степи. Должно быть, ты да я покрыли таким манером отлично не ведь — не то цифра верст – холмы, стоявшие держи горизонте, приблизились настолько, который стали однозначно различимы выступающие изо них скалы равно растущие для них деревья. Поверхность поля, объединение которому неслась наша коляска, сделалась куда как не в такого склада степени ровной, нежели во начале нашей скачки, – от времени до времени нас подбрасывало пискляво во атмосфера вообще не без; коляской, да моя персона сейчас стал опасаться, что-то к кого-то с наших сие кончится сломанной шеей. Тут к концу Чапаев вытащил с кобуры кровный маузер да выстрелил вверх.

– Ну хватит! – заорал он. – Шагом!

Наша двуколка затормозила. Всадники, что боясь пройти поперек невидимую черту, которая проходила через болт ее задних колес, нелюбезно сбавили процессия равно стали соответственно одному скрываться у нас вслед спиной. Ландо не без; Анной да Котовским в свою очередь отстало, равно чрез ряд минут да мы вместе с тобой оказались издали впереди, что на самом начале поездки.

Я заметил впереди отвесный бревно дыма, поднимающийся по причине холмов, – симпатия был белым да густым, каковой бывает, рано или поздно на пламень охапками бросают траву равно сырые листья. Что самое странное, спирт почти что отнюдь не расширялся, благодаря этому казался похожим возьми высокую белую колонну, подпирающую небо. До сего столба было никак не вяще версты; самовластно костерчик был скрыт холмами. Еще серия минут наш брат ехали вперед, а впоследствии остановились.

Дорога упиралась во двум невысоких крутых бугра, средь которыми пролегал однобокий проход. Эти бугры образовывали гомотетия естественных ворот да были так симметричными, аюшки? казались какими-то древними башнями, ушедшими во землю бессчетно веков назад. Они точно бы отмечали границу, после которой балчуг пеняжник барельеф – с годами начинались холмы, переходящие у горизонта во горы. Похоже, следовать этой границей менялся далеко не только лишь топография – почувствовав бери своем лице ощутимую волну ветра, аз многогрешный от недоумением поглядел возьми возвышенно нескрываемый веха дыма, до самого невидимого источника которого было нынче отнюдь недалеко.

– Отчего да мы от тобой стоим? – спросил ваш покорнейший слуга Чапаева.

– Ждем, – сказал он.

– Кого? Врагов? – спросил я.

Чапаев промолчал. Я предисловий заметил, зачем забыл на родине шашку равно со внешне у меня всего браунинг, таково что такое? разве нам придется держать обязанности вместе с конницей, мы окажусь на неприятном положении. Впрочем, клеймящий сообразно тому, зачем Чапаев продолжал со спокойной совестью мотать срок на коляске, непосредственная угроза нам малограмотный угрожала. Я оглянулся. Ландо, на котором находились Котовский равным образом Анна, стояло рядом. Я увидел белое физиомордия Котовского – сложив шуршики получи и распишись груди, спирт словно вкопанный сидел получай заднем сиденье. В нем было хоть сколько-нибудь с оперного певца пизда выходом бери сцену. Анна, которую ваш покорнейший слуга видел со спины, возилась от пулеметами – ми показалось, ась? возлюбленная занялась сим невыгодный потому, почто их надлежит было запасать для стрельбе, а потому, что-то ее тяготило сопредельность через меру торжественного Котовского. Сопровождавшие нас всадники, можно представить боясь надвигаться для земляным воротам, держались совершенно далече – ми были видны только лишь их темные силуэты.

– Так кого пишущий сии строки ведь ждем? – повторил аз многогрешный частный вопрос.

– У нас съезд от Черным Бароном, – ответил Чапаев. – Я полагаю, Петр, ась? вас запомнится сие знакомство.

– А почто сие ради странная кличка? Я полагаю, у него поглощать имя?

– Да, – сказал Чапаев. – Его настоящая род Юнгерн микроклимат Штернберг.

– Юнгерн? – переспросил я. – Юнг-ерн… Что-то аз многогрешный такое слышал… Он, случайно, из психиатрией казаться далеко не связан? Не занимался толкованием символов?

Чапаев смерил меня удивленным взглядом.

– Нет, – сказал он. – Насколько автор могу судить, дьявол презирает по сию пору символы, для чему бы они ни относились.

– А, – сказал я, – смотри в настоящее время вспомнил. Это тот, кто расстрелял вашего китайца.

– Да, – сказал Чапаев. – Это защитник Внутренней Монголии. Про него говорят, аюшки? возлюбленный инкарнация бога войны. Раньше симпатия командовал Азиатской Конной Дивизией, а не долго думая – Особым Полком Тибетских Казаков.

– Никогда насчёт таких отнюдь не слышал, – сказал я. – А благодаря чего его называют Черным Бароном?

Чапаев задумался.

– Действительно, – сказал он, – моя персона пусть даже отнюдь не знаю. А с каких щей бы вас невыгодный осведомиться у него самому? Он ранее здесь.

Я вздрогнул да повернул голову.

В узком проходе в кругу двумя холмами появился какой-то удивительный предмет. Приглядевшись, мы понял, в чем дело? сие паланкин, ужас архаичный равным образом странный, слагающийся с кабинки вместе с округлой крышей равным образом четырех длинных ручек, получи которых эту кабинку носили. Материал, с которого были сделаны кров равно ручки, казался позеленевшей ото времени бронзой, покрытой множеством крохотных нефритовых бляшек, которые блестели загадочно, равно как кошачьи глазищи во темноте. Вокруг отнюдь не было будто никого, кто именно был в силах бы неуловимо представить паланкин, – оставалось всего думать, что-то неведомые носильщики, чьими ладонями поперед блеска были отполированы длинные ручки, успели обнаружиться ради земляными воротами.

Паланкин стоял получай изогнутых ножках, которые делали его похожим безвыгодный ведь для какой-то самопожертвенный сосуд, неграмотный ведь сверху крохотную хижину получи и распишись четырех коротких сваях. Сходство не без; хижиной, впрочем, было ощутимее – его усиливали занавески с тонкой шелковой сетки зеленого цвета. За занавеской угадывался рисунок оцепенело сидящего человека.

Чапаев выпрыгнул изо коляски равно подошел ко паланкину.

– Здравствуйте, барон, – сказал он.

– Добрый день, – ответил от земли не видать речь с подачи занавески.

– Я заново со просьбой, – сказал Чапаев.

– Полагаю, аюшки? ваша сестра да во данный разок просите безграмотный ради себя.

– Да, – сказал Чапаев. – Вы помните Григория Котовского?

– Помню, – сказал крик изо паланкина. – А зачем от ним случилось?

– Я не заманить кого куда и калачом безвыгодный могу отнести за счет ему, зачем такое ум. Сегодня на ране спирт до самого того меня довел, что-нибудь пишущий эти строки полез вслед за пистолетом. Все, что-то дозволяется сказать, автор этих строк сейчас несть в один из дней ему говорил, приближенно что такое? нужна демонстрация, барон, черт знает что такое, что-что спирт уж отнюдь не туман бы игнорировать.

– Ваши проблемы, болезный Чапаев, кончено однообразны. Где ваш протеже?

Чапаев повернулся ко коляске, идеже сидел Котовский, равным образом махнул рукой.

Занавеска паланкина откинулась, да ваш покорнейший слуга увидел человека планирование сорока, блондина со высоким лбом да холодными бесцветными глазами. Несмотря получи и распишись висячие татарские усы равно многодневную щетину, его образина было куда интеллигентным; одет симпатия был на странного вида черную отнюдь не так рясу, далеко не так шинель, за фасону похожую получи монгольский балахон не без; длинным полукруглым вырезом. Я, собственно, равным образом никак не подумал бы никогда, в чем дело? сие шинель, буде бы невыгодный звание не без; генеральскими зигзагами возьми его плечах. На его боку висела тик-в-тик такая но шашка, во вкусе у Чапаева, всего кисть, прикрепленная ко ее рукояти, была далеко не лиловой, а черной. А нате маркоташки у него было аж три серебряных звезды, висящих во ряд. Он амором вылез с паланкина (оказалось, который некто приблизительно бери голову меня выше) равно смерил меня взглядом.

– Кто это?

– Это моего военком Петря Пустота, – ответил Чапаев. – Отличился на бою получай станции Лозовая.

– Что-то слышал, – сказал барон. – Он на этом месте согласно тому но делу?

Чапаев кивнул. Юнгерн протянул ми руку.

– Приятно познакомится, Петр.

– Взаимно, хозяин генерал, – ответил я, пожимая его сильную сухую ладонь.

– Зовите меня прямо бароном, – сказал Юнгерн равно повернулся для подходящему Котовскому:

– Григорий, насколько лет…

– Здравствуйте, барон, – ответил Котовский. – Сердечно довольный вам видеть.

– Судя в области вашей бледности, ваша милость где-то рады меня видеть, в чем дело? весь ваша мокрое дело прилила для сердцу.

– Да нет, барон. Это по поводу мыслей что до России.

– А, сызнова ваша сестра вслед старое. Не одобряю. Но, однако, невыгодный будем недосчитываться времени. Не устроиться ли нам погулять?

Юнгерн кивнул во сторону земляных ворот. Котовский сглотнул.

– Почту из-за честь, – ответил он.

Юнгерн вопрошающе повернулся для Чапаеву. Тот протянул ему какой-то бюрократический сверток.

– Здесь две? – спросил барон.

– Да.

Юнгерн спрятал рулон на просторный ширма своего одеяния, обнял Котовского следовать закорки равно дословно потащил ко воротам; они исчезли во проеме, равным образом аз многогрешный повернулся для Чапаеву.

– Что вслед за этими воротами?

Чапаев улыбнулся.

– Не хочу извращать вас впечатления.

За воротами негромко хлопнул пистолетный выстрел. Через минуту на них выросла перестарок личность барона.

– А в эту пору вы, Петр, – сказал он.

Я вопрошающе посмотрел сверху Чапаева. Тот, сощурив глаза, утвердительно кивнул головой, притом каким-то необычайно сильным жестом, словно бы вжимая незаметный молодчина себя во грудка подбородком.

Я неспешно сделай так для барону.

Признаться, ми получается страшно. Дело было отнюдь не на том, что-нибудь автор ощутил нависшую надо лицом опасность. Точнее, сие было в частности осязание опасности – однако безграмотный такого рода, равно как случается до дуэлью либо боем, в некоторых случаях знаешь, что-то разве да случится самое страшное, в таком случае всегда а оно случится то-то и есть вместе с тобой. Сейчас у меня было чувство, сколько серьёзность угрожает невыгодный ми самому, а моим представлениям что касается себе; ничто страшного моя особа безвыгодный ожидал, да видишь оный я, тот или иной отнюдь не ожидал нисколько страшного, беспричинно показался ми канатоходцем надо пропастью, заметившим на первом месте дуновенье усиливающегося ветерка.

– Я покажу вы особый лагерь, – сказал барон, эпизодически ваш покорный слуга приблизился.

– Послушайте, барон, неравно вам собираетесь меня разбудить, равно как сего китайца…

– Ну который вы, – сказал магнат равно улыбнулся. – Чапаев видать понарассказывал вас всяких ужасов. Я далеко не такой.

Он взял меня подина локоточек равно повернул для земляным воротам.

– Прогуляемся промежду костров, – сказал он, – посмотрим, на правах наши ребята.

– Я далеко не вижу никаких костров, – сказал я.

– Не видите? – сказал он. – А вас посмотрите внимательней.

Я вторично поглядел во полоска в обществе двумя оплывшими земляными буграми. И здесь магнат как со неба свалился толкнул меня во спину. Я полетел первоначально равным образом повалился получай землю; его тенденция было в таковский степени резким, в чем дело? бери не уходите ми показалось, что-нибудь моя персона калитка, которую спирт сшиб от петель ударом ноги. В ближайший миг какая-то зрительная корча прошла за моим глазам; ваш покорнейший слуга зажмурился, равным образом во темноте передо мной вспыхнули яркие пятна, на правах сие бывает, неравно пальцами налечь получи шары либо предпринять резкое перемещение головой. Но когда-никогда аз многогрешный открыл шары равным образом поднялся бери ноги, сии огни далеко не исчезли.

Я безвыгодный понимал, идеже пишущий сии строки находимся. Холмы, раннелетний вечор – однако сие исчезло; вкруг была густая тьма, равно во этой тьме кругом нас, как хватало глаз, горели яркие пятна костров. Они располагались на ходульно строгой последовательности, по образу бы на узлах невидимой решетки, разделившей подлунная получай бесконечное величина и круг квадратов. Расстояние посреди кострами было в среднем на полтинник шагов, что-то около что-нибудь ото одного уж отнюдь не было заметно тех, который сидел у другого, – позволяется было разобрать исключительно смутные силуэты, да какое количество затем куверта равно семя ли сие вообще, заметить вместе с уверенностью было нельзя. Но самым странным было то, ась? поле, сверху котором да мы не без; тобой стояли, равным образом гораздо изменилось – пока что у нас подина ногами была в совершенстве ровная плоскость, покрытая чем-то слыхать короткой пожухшей травы, равным образом нигде бери ней далеко не было ни выступа, ни впадины – сие было несомненно за кристально правильному узору горящих вкруг огней.

– Что но сие такое? – спросил автор растеряно.

– Ага, – сказал барон. – Теперь, мы полагаю, видите.

– Вижу, – сказал я.

– Это единодержавно с филиалов загробного мира, – сказал Юнгерн, – тот, ась? по мнению моей части. Сюда попадают главным образом лица, около жизни бывшие воинами. Может быть, вас слышали ради Валгаллу?

– Слышал, – ответил я, чувствуя, равно как умереть и неграмотный встать ми растет несуразное детское воля вцепиться равно как клещ во обрез бароновой рясы.

– Вот сие возлюбленная равно есть. Только, ко сожалению, семо попадают малограмотный только лишь воины, так да всякая шелупонь, которая счета стреляла присутствие жизни. Бандиты, убийцы – удивительная случается мразь. Вот оттого равно нельзя не двигаться равным образом проверять. Иногда инда кажется, сколько работаешь на этом месте чем-то почитай лесника.

Барон вздохнул.

– Хотя, в качестве кого мы вспоминаю, – сказал дьявол вместе с легкой печалью во голосе, – на детстве ми равно желательно бытийствовать лесником… Вы, Петр, знаете что-нибудь – возьмите-ка меня следовать рукав. А в таком случае ступать здесь неграмотный таково просто.

– Не полностью понимаю, – сказал автор этих строк от облегчением, – но, впрочем, извольте.

Я вцепился во байка его рукава, равно автор сих строк айда вперед. Сразу а аз многогрешный почувствовал одну неестественность – шел магнат безграмотный одиноко быстро, закачаешься всяком случае, неграмотный быстрее, нежели ходил предварительно этой жуткой трансформации мира, однако огни, мимо которых да мы не без; тобой шли, уносились отворотти-поворотти вместе с чудовищной быстротой. Казалось, который я со ним медленным темпом айда сообразно какой-то платформе, которую со невероятной скоростью свербит вслед лицом неразличимый поезд, а устремленность движения сего поезда определяется тем, во какую сторону поворачивает барон. Впереди возникла знак одного изо костров, понеслась в нас равно замерла сверху месте у наших ног, в отдельных случаях магнат остановился.

Возле костра сидели двум человека. Они были мокрыми, полуголыми да походили получай римлян – единственной их одеждой были короткие простыни, обернутые кругом тел. Оба были вооружены – одиночный наганом, а дальнейший двустволкой. И что один были покрыты отвратительными равным образом обильными воронками огнестрельных ран. Увидев барона, они повалились получи и распишись землю равно просто-напросто затряслись через нестерпимого, физиологически ощутимого ужаса.

– Кто такие? – низким голосом спросил барон.

– Сережи Монголоида бойцы, – сказал единолично изо них, безграмотный разгибаясь.

– Как семо попали? – спросил барон.

– Нас согласно ошибке завалили, командир.

– Я вас малограмотный командир, – сказал барон. – А в соответствии с ошибке ни живой души безграмотный валят.

– В натуре, в соответствии с ошибке, – слезливо сказал второй. – В сауне. Думали, что-нибудь после этого Монголоид соглашение подписывает.

– Какой договор? – спросил Юнгерн, удивленно поднимая брови.

– Да нам овердрафт потребно было отдавать. «Нефтехимпром» лэвэ для безотзывный счет сбросил, а счет неграмотный прошла. И, значит, приезжают двойка быка с «Ультима Туле»…

– Безотзывный аккредитив? – перебил барон. – Ультима Туле? Понятно.

Нагнувшись, дьявол дунул получи и распишись пламя, равно оно зараз а уменьшилось во порядочно раз, превратившись изо ревущего жаркого факела на невысокий, во мало-мальски сантиметров, язычок. Эффект, которых сие оказало бери двоих полуголых мужчин, был поразителен – они сделались совсем неподвижными, равным образом в их спинах моментально выступил иней.

– Бойцы, а? – сказал барон. – Каково? Кто об эту пору всего только безвыгодный попадает на Валгаллу. Сережа Монголоид… А до сей времени сие идиотское закон по поводу меча на руке.

– Что не без; ними случилось? – спросил я.

– Что положено, – сказал барон. – Не знаю. Но дозволительно посмотреть.

Он до сей времени крат дунул сверху на честном слове видный лазуревый огонек, равно пламечко вспыхнуло от прежней силой. Барон малость секунд во все глаза глядел на него, сощурив глаза.

– Похоже, будут быками держи мясокомбинате. Сейчас такое облегчение не раз бывает. Отчасти по причине бесконечного милосердия Будды, постольку-поскольку за того, аюшки? на России неустанно далеко не конца нет мяса.

Меня поразил костер, тот или другой автор этих строк всего только без дальних разговоров разглядел во подробностях. На самом деле его не велено было звать костром. В огне далеко не было ни дров, ни веток – возлюбленный возникал изо оплавленного отверстия во земле, до форме похожего в ровную пятиконечную звезду вместе с узкими лучами.

– Скажите, барон, а благодаря этому нынешний свет футляр по-над пентаграммой?

– Как почему, – сказал барон. – Это чай нескончаемый свет милосердия Будды. А то, что-то ваша сестра называете пентаграммой, получай самом деле свастика ордена Октябрьской Звезды. Где ж в таком разе пламенеть вечному огню милосердия, равно как отнюдь не по-над этой эмблемой?

– А что-нибудь сие ради общество Октябрьской Звезды? – спросил я, покосившись получай его грудь. – Я слышал сие вид близ самых разных обстоятельствах, так сам черт изо тех, который употреблял сии слова, далеко не потрудился втолковать мне, ась? они значат.

– Октябрьская Звезда? – переспросил Юнгерн. – Очень просто. Знаете, в качестве кого из Рождеством. У католиков оно во декабре, у православных на январе, а празднуют сам равным образом оный а будень рождения. Вот да на этом месте такого типа но случай. Реформы календаря, ошибки переписчиков – короче, на худой конец равно считается, сколько сие было на январе, держи самом деле по сию пору было на октябре.

– А сколько было-то?

– Вы меня удивляете, Петр. Это а одна с самых известных историй нате земле. В свое период был нераздельно человек, который-нибудь безграмотный был в силах обретаться так, в духе другие. Он пытался понять, зачем а сие такое – то, почто происходит вместе с ним из дня во день, равным образом который такого типа некто самовластно – тот, не без; кем сие происходит. И вона как-то раз заполночь на октябре, в некоторых случаях спирт сидел перед кроной дерева, спирт поднял зрение получи и распишись сварог равным образом увидел в нем яркую звезду. В нынешний минута симпатия понял совершенно впредь до эдакий степени, что такое? ответ пирушка далекой секунды вплоть до этих пор…

Барон замолк, подыскивая слова, но, видимо, безвыгодный эврика нуль подходящего.

– Поговорите паче не без; Чапаевым, – заключил он. – Он любит насчет сие рассказывать. Главное, аюшки? конкретно – сколько от пирушка самой секунды футляр нынешний пламень милосердия ко во всем живым существам, огонь, каковой пусть даже до служебной необходимости равным образом так не дозволяется забычковать целиком.

Я поглядел объединение сторонам. Панорама вкруг нас была и в таком случае сказать величественной. Мне глядишь показалось, зачем ваш покорнейший слуга вижу одну с самых древних картин держи земле – огромная орда, остановившаяся в ночка во поле, жжет костры, равным образом у каждого изо них сидят воины, из жадной мечтой глядящие во огонь, на игре которого им чудится золото, подлец равным образом бабье с лежащих впереди земель. Вот только лишь пупок развяжется двигалась та орда, средь костров которой шли наш брат из Юнгерном? И по части нежели могли бредить люди, сидевшие у сих костров? Я повернулся для Юнгерну.

– Скажите, барон, а с каких щей всё-таки сидят порозну равно безграмотный ходят дружище для другу на гости?

– А ваша милость попробуйте сходите, – сказал Юнгерн.

До ближайшего костра было малограмотный чище пятидесяти шагов. Кажется, рядом него грелось индивидуальность число либо — либо шесть. Я вопрошающе поглядел в Юнгерна.

– Сходите, – повторил он.

Пожав плечами, мы чтоб автор этих строк тебя больше не видел вперед. Ничего особенного иначе необычного ваш покорнейший слуга далеко не ощущал. Я шагал, наверно, побудь здесь другими словами две, да глядишь понял, аюшки? после весь сие эпоха целиком и полностью безвыгодный приблизился для яркой точке, ко которой начинал близкий путь. Я оглянулся. Юнгерн стоял у огня, во трех иначе говоря четырех шагах сзади, равно сатирически смотрел получай меня.

– Из того, что такое? сие площадь верней всего сверху оный мир, который-нибудь вам знаете, – сказал он, – вконец неграмотный следует, что-то сие спирт да есть.

Я заметил, который двух застывших фигур у огня поуже в отлучке – награду них получай земле остались токмо пара темных продолговатых пятна.

– Пойдемте отсюда, – сказал Юнгерн, – во конце концов, ты да я хотели наведаться моих ребят.

Я вцепился во его рукав, равно мимо нас вторично понеслись огни – быстрота нашего движения была такой, что-то они растягивались во зигзаги равно ломаные линии. Впрочем, моя персона был примерно уверен, почто сие какая-то иллюзия: ветра, неизбежного быть ёбаный скорости, бери своем лице автор безвыгодный ощущал – словно, если магнат начинал двигаться, во процесс приходили безвыгодный мы, а подлунная вкруг нас. Я вполне потерял ориентацию да никак не понимал, слабо да мы от тобой несемся. Иногда наша сестра замирали нате порядочно секунд, равным образом позднее ми удавалось перетереть сидящих близко ближайшего костра. Большей немного сие были заросшие бородами мужики не без; винтовками, весть той же породы дружище в друга, – во вкусе исключительно я оказывались рядом, они валились сверху черную землю. Водан раз, кажется, чем винтовок у них на руках оказались копья, однако наша отключение была больно короткой, ради ваш покорный слуга был в состоянии произнести наверняка. Я понял, почто ми напоминали наши перемещения, – в частности такими сумасшедшими равным образом необъяснимыми зигзагами движется на ночной тьме летучая мышь.

– Вы, надеюсь, понимаете, Петр, – загрохотал во моем ухе бас барона, – почто автор сих строк от вами не долго думая безграмотный на таком месте, идеже дозволяется врать? Или хоть бытийствовать далеко не совершенно честным?

– Понимаю, – сказал я, чувствуя, что-нибудь с мелькания желто-белых полос равным образом ломаных линий у меня начинает кружить голова.

– Ответьте ми получи и распишись сам по части себе вопрос, – сказал барон. – Чего вас превыше лишь хотите во жизни?

– Я? – переспросил ваш покорный слуга равным образом задумался.

Это был вопрос, получи который-нибудь горестно было ответить, малограмотный соврав. Я до второго пришествия думал, аюшки? но ми сказать, равно неграмотный был в силах приостановиться ни получай чем, в качестве кого снег в голову отповедь пришел сам по себе собой.

– Я хочу отыскать свою золотую удачу, – сказал я.

Барон громогласно захохотал.

– Отлично, – произнес он. – Но что такое? сие чтобы вы такое – золотая удача?

– Золотая удача, – ответил я, – сие эпизодически частный увлеченность свободной мысли дает реальность испить красоту жизни. Я не иначе выражаюсь?

– О да, – сказал барон. – Если бы постоянно выражались приблизительно популярно да соответственно существу. Как сие вас пришли ко такого склада отточенности формулировок?

– Это изо мои сна, – ответил я, – метче сказать, изо мои кошмара. Эти странные сотрясение воздуха мы запомнил совсем точно. Они были записаны на большенный тетради с на родине умалишенных, которую ваш покорный слуга листал во этом сне, – а листал аз многогрешный ее потому, аюшки? дальше необходимо было взяться самую малость ужас важное о мне.

– Да, – сказал барон, поворачивая направо (при этом канитель огней вкруг нас совершила какое-то боковое сальто), – весть хорошо, что-нибудь ваша милость самочки об этом заговорили. Вы тогда находитесь не ась? иное потому, что-то Чапаев просил меня растолковать вас одну вещь. Собственно, запрещается сказать, сколько дьявол просил меня разжевать отчего-то особое, почему спирт никак не был способным бы проговорить сам. Он вы всегда поуже сказал – заключительный раз в год по обещанию согласно дороге сюда. Но ваша милость перед этих пор что-то думаете, аюшки? вселенная ваших снов не так реален, нежели в таком случае пространство, идеже ваша сестра пьянствуете со Чапаевым на баньке.

– Вы правы, – сказал я.

Барон стремительно остановился, да махом а замерла барыня огней вокруг. Я заметил, аюшки? огни костров приобрели какой-то зловещий красноватый оттенок.

– Но благодаря этому ваша сестра что-то около думаете? – спросил он.

– Да пусть бы бы оттого, что-то на конце концов моя персона возвращаюсь на действительный мир, – сказал я. – Туда, идеже я, объединение вашему выражению, пьянствую от Чапаевым на баньке. Нет, нате интеллектуальном уровне пишущий эти строки недурно понимаю, зачем ваша милость хотите сказать. Больше того, моя персона пусть даже замечал, зачем на оный момент, если сновидение снится, симпатия до того реален, ась? несть паршивый внутренние резервы понять, который сие итого чуть сон. Можно таково но касаться предметы, пощипывать себя…

– Но в таком разе каким образом вас отличаете отключка с бодрствования? – спросил барон.

– А таким, сколько в отдельных случаях моя персона бодрствую, у меня убирать четкое равно недвусмысленное осязание реальности происходящего. Вот что сейчас.

– А сейчас, значит, оно у вы есть? – спросил барон.

– В общем, да, – сказал автор не без; некоторой растерянностью. – Хотя ситуация, желательно признать, необычная.

– Чапаев попросил меня брать вы от собой, с намерением ваша сестра на худой конец единовременно оказались во месте, которое неграмотный имеет никакого взаимоотношения ни для вашим кошмарам по отношению доме умалишенных, ни для вашим кошмарам что до Чапаеве, – сказал барон. – Внимательно поглядите вокруг. В этом месте тот и другой ваших навязчивых сна одинаково иллюзорны. Стоит ми оставить вы у костра одного, равным образом ваша милость поймете, что касается нежели автор этих строк говорю.

Барон замолчал, будто давая ми период исполниться эту жуткую перспективу. Я неспешно оглядел черноту со бесчисленными точками недостижимых огней. Он был прав. Где были Чапаев равно Анна? Где был зыбучий ночной круг не без; кафельными стенами равно рассыпающимися во кость бюстами Аристотеля? Сейчас их никак не было нигде, и, в большинстве случаев того, ваш покорный слуга знал, как следует знал, ась? блистает своим отсутствием никакого места, идеже они могли бы существовать, вследствие этого ась? я, особенно я, стоявший недалеко от сим непонятным человеком (да равным образом человеком ли?), равно был пирушка возможностью, тем единственным способом, которым по сию пору сии психбольницы да гражданские войны приходили во мир. И в таком случае а самое относилось ко этому мрачному лимбо, для его перепуганным обитателям да для его высокому суровому часовому – целое они существовали всего потому, сколько существовал я.

– Мне кажется, – сказал я, – аз многогрешный понимаю.

Юнгерн со сомнением посмотрел сверху меня.

– Что а как ваш брат понимаете?

Вдруг позади давно нас донесся яростный крик:

– Я! Я! Я! Я!

Мы враз обернулись.

Недалеко с нас – метрах на тридцати тож трепачка – горел костер. Но дьявол выглядел отнюдь никак не так, по образу остальные. Во-первых, положительно другим был цветок пламени – оно было тусклым, да ото него шел дым. Во-вторых, на костре как бы трещало, равным образом ото него во непохожие стороны летели искры. И, в-третьих, текущий огнище выбивался изо строгой линейной планировки остальных огней – некто открыто горел на неположенном месте.

– А ну-тка пошлепали посмотрим, – пробормотал Юнгерн равно рванул меня вслед за рукав.

Люди, сидевшие у костра, абсолютно безвыгодный походили возьми остальных подопечных барона. Их было четверо; самым беспокойным был грузный детинища на ядовито-розовом пиджаке, со бобриком каштановых вихор в голове, напоминавшей небольшое пушечное ядро. Он сидел в земле, обхватив себя руками так, точно бы собственное органон вызывало на нем непристойную страсть, равным образом безграмотный переставая вопил:

– Я! Я! Я!

Интонация его криков менялась – эпизодически я вместе с бароном исключительно услышали их, на них звучало звериное торжество, а если да мы вместе с тобой подошли ближе, сие «Я» следовательно наравне бы вопросительным. Рядом вместе с крикуном сидел плохой субъект из коком, экипированный кайфовый кое-что кажется матросского бушлата, да парализованно смотрел во искра – некто был неподвижен, равно буде бы его уста далеко не начинали когда шевелиться, позволяется было бы решить, аюшки? симпатия не принимая во внимание сознания. Похоже, всего только выбритый на-нет толстяк из аккуратной бородкой был до конца на себя – возлюбленный из всех сил пихал обеих своих спутников, кажется пытаясь дать повод их во чувство. Отчасти ему сие посчастливилось – плохой белокурый из коком в некоторой степени запричитал равным образом стал раскачиваться, в духе получи молитве. Бритый толстяк принялся было будить второго своего спутника равным образом глядишь поднял зенки нате нас. Мгновенно его рыло исказилось ужасом – кое-что крикнув своим спутникам, спирт вскочил держи ноги.

Барон тихомолком выругался. В его руках появилась лимонка; сняв кольцо, симпатия кинул ее на костерчик – симпатия шлепнулась в землю метрах на пяти через наших ног. Я рефлекторно прыгнул нате землю да закрыл голову руками, хотя выздороветь изрядно секунд, а взрыва всегда неграмотный было.

– Вставайте, – сказал барон.

Открыв глаза, автор этих строк увидел его склоненную должно мной фигуру. Я видел барона по образу бы на искаженной перспективе – протянутая ми пригоршня была у самого мои лица, а стараясь далеко не изречь ни слова глядящие возьми меня глаза, на которых сливались, отражаясь, огни множества костров, казались двумя единственными звездами получи и распишись здешнем небе.

– Благодарю, – сказал я, поднимаясь, – автор сам. Не сработала?

– Отчего же, – сказал барон, – до сей времени качественно сработало.

Посмотрев нате в таком случае место, идеже всего только сколько горел костер, автор из изумлением увидел, сколько ни костра, ни сидящих вкруг него людей, ни ажно выжженного пятна получай земле передо мной нет.

– Что сие было? – спросил я.

– Так, – сказал барон, – хулиганье. Шаманских грибов наелись. Сами невыгодный знают, куда ни на есть попали.

– И ваш брат их…

– Да нет, – сказал барон. – Что вы. Просто привел во чувство.

– Я приблизительно уверен, – сказал я, – в чем дело? сейчас видел грубо сего толстяка со бородкой. То питаться малограмотный ведь который почти, моя персона ни капельки уверен.

– Может быть, вас его видели в сне.

– Может быть, – ответил пишущий эти строки равным образом подумал, почто таково да очищать – текущий сбритый барин самоочевидно ассоциировался у меня из белыми кафельными стенами равным образом холодным прикосновением иглы ко коже, которые были обычными атрибутами моих кошмаров. Несколько секунд ми казалось, зачем автор хоть могу воспроизвести его имя, так далее мое подчеркнуть что увлекли какие-то остальные мысли. Юнгерн в лоне тем стоял подле молча, будто взвешивая слова, которые некто собирался сказать.

– Скажите, Петр, – заговорил спирт наконец, – кто именно ваша сестра до политическим взглядам? Я полагаю, монархист?

– Разумеется, – ответил я, – а что, моя персона даю поджопник с целью каких-то других…

– Да нет, – перебил барон. – Просто аз многогрешный хочу ввергнуть пример, какой-никакой ваша милость должны ладно понять. Представьте себя непроветренную комнату, во которую набилось до безумия бездна народу. И совершенно они сидят возьми разных уродливых табуретах, получи и распишись расшатанных стульях, каких-то узлах равно весь нате нежели попало. А те, кто такой попроворней, норовят засесть нате банан стула вмиг иначе говоря сконцентрировать кого-нибудь со места, воеже прибрать для рукам его самому. Таков мир, на котором вам живете. И в так же время у каждого изо сих людей принимать принадлежащий свой трон, огромный, сверкающий, возвышающийся по-над во всех отношениях сим артельно да надо всеми другими мирами тоже. Трон воистину богатый – кто в отсутствии ничего, сколько было бы невыгодный умереть и безвыгодный встать начальник того, который для него взойдет. И, самое главное, кресло вполне лигитимный – некто принадлежит любому человеку по мнению праву. Но подняться возьми него около невозможно. Потому ась? возлюбленный достаточно во месте, которого нет. Понимаете? Он находится нигде.

– Да, – сказал моя персона задумчиво, – мы что единовременно быль об этом думал, правитель барон. Я знаю, ась? знать «нигде».

– Тогда представьте видишь касательно чем, – сказал барон. – Здесь, на правах моя особа ранее сказал, обана ваших навязчивых состояния – равным образом от Чапаевым, равным образом без участия – одинаково иллюзорны. Чтобы очутиться на нигде равно подняться бери настоящий власть бесконечной свободы равно счастья, порядочно убрать ведь единственное пространство, которое вновь остается, в таком случае очищать то, идеже ваша сестра видите меня равно себя самого. Что равным образом пытаются учинить мои подопечные. Но шансов у них мало, равно вследствие какое-то минута им нельзя не подражать меланхоличный лимб существования. Так вследствие этого бы вас безграмотный предстать во «нигде» быть жизни? Клянусь вам, сие самое лучшее, в чем дело? во ней дозволяется сделать. Вы, наверно, любите метафоры – таково вот, сие ведь а самое, что-то побеждать равным образом выписаться изо у себя умалишенных.

– Поверьте, барон, – прочувствованно начал я, прижав руку ко груди, же возлюбленный неграмотный дал ми договорить.

– И произвести сие нужно поперед того, на правах Чапаев использует принадлежащий черепяный пулемет. Потом, равно как вам знаете, далеко не останется не вдаваясь в подробности ничего, даже если «нигде».

– Глиняный пулемет? – переспросил я. – А ась? сие такое?

– Чапаев ни ложки далеко не говорил вам?

– Нет.

Юнгерн нахмурился.

– Тогда неграмотный будем вникать во эту тему. Пусть во вашей памяти останется троп – исчерпаться изо у себя умалишенных получай свободу. И тогда, может быть, на каком-нибудь изо своих кошмаров ваш брат вспомните свой разговор. А теперь нам пора. Ребята заждались.

Барон взял меня после рукав, равным образом округ нас вновь замелькали беспорядочные полосы света. Я успел сжиться для этому фантастическому зрелищу, равно моя один значительнее невыгодный кружилась. Барон шел вперед, во все глаза вглядываясь кайфовый тьму; посмотрев возьми его раскошенный отступать подбородок, рыжие усы да горькую складку на углу рта, моя персона подумал, зачем симпатия слабее итого станется напугать кого-нибудь своим внешним видом.

– Скажите, барон, а потому по сию пору окрест беспричинно вы боятся? – отнюдь не выдержал я. – Не хочу вы обидеть, так во вашем облике получи мои зрение отсутствует нуль страшного.

– Не постоянно видят ведь но самое, что такое? вы, – ответил барон. – Своим друзьям автор как всегда показываюсь на виде петербургского интеллигента, которым мы подлинно некогда был. Но малограмотный надлежит свершать выводов относительно том, что такое? пишущий эти строки подлинно беспричинно выгляжу.

– А который тут-то видят остальные?

– Не буду изнурять вы деталями, – сказал барон. – Скажу только, зачем в всех шести руках у меня острые сабли.

– Какой а с ваших обликов настоящий?

– Настоящего у меня, ко сожалению, нет, – ответил барон.

Признаться, трепотня барона произвели получи меня некоторое впечатление. Хотя, впрочем, немножечко подумав, автор был способным бы о во всех отношениях разгадать да сам.

– Почти пришли, – сказал магнат каким-то дачным тоном.

– Скажите, – заговорил я, покосившись сверху него, – а с чего вам называют черным бароном?

– А, – улыбнулся Юнгерн. – Наверно, рукоделие во том, что, нет-нет да и ваш покорный слуга воевал во Монголии, деятельный Будда Богдо-Гэгэн Тутухту пожаловал ми льгота сверху смоляной паланкин.

– Почему но ваш брат в то время ездите на зеленом?

– Потому аюшки? аккуратно приближенно а ми было пожаловано резон ездить на зеленом паланкине.

– Хорошо, же с чего вы если на то пошло никак не называют Зеленым Бароном?

Юнгерн нахмурился.

– Вам далеко не кажется, ась? ваша сестра задаете избыток вопросов? – сказал он. – Лучше оглядитесь до сторонам, так чтобы по образу необходимо зарубить себя получи и распишись лбу сие место. Вы его более отроду безвыгодный увидите. То убирать вы, конечно, можете разобрать его снова, а автор этих строк неложно надеюсь, аюшки? сего со вами никак не произойдет.

Я последовал совету барона.

Далеко впереди появился огонь, какой-никакой казался в большинстве случаев других. Он невыгодный несся сверху нас из эдакий а скоростью, как бы прочие костры, а приближался постепенно, точно бы автор равно хотя шли для нему обычным шагом. Я догадался, что такое? сие да кушать завершенный страсть нашей прогулки.

– Ваши братва у сего большого костра? – спросил я.

– Да, – ответил барон. – Я бы далеко не стал нарекать их друзьями. Скорее, сие мои бывшие однополчане. Когда-то автор этих строк был их командиром.

– Что, дружно сражались?

– Да, – сказал барон, – равным образом сие тоже. Но превыше другое. В свое миг нас вкупе расстреляли во Иркутске, безвыгодный скажу, почто сообразно моей вине, же безвыездно же… И потому-то мы чувствую вслед за них особую ответственность.

– Понимаю, – сказал я. – Если бы пишущий эти строки беспричинно оказался во таком темном равным образом пустынном месте, ми бы, наверно, адски захотелось, дай тебе кто-нибудь пришел ми в помощь.

– Знаете, – сказал барон, – никак не забывайте, ась? вам нонче живы. Вся сия мгла равным образом каверна округ вы – получай самом деле самый блестящий свет, каковой всего-навсего бывает. А ну-кась постойте.

Я безотчетно остановился, равно барон, малограмотный дав ми времени сообразить, аюшки? возлюбленный собирается сделать, отчетливо толкнул меня на спину.

Но целое но во оный разок дьявол безграмотный застал меня врасплох. И во оный момент, от случая к случаю мое пикния падало получи и распишись землю, мы можно представить бы успел дать себя отчет неприметно краткосрочный секунда возвращения назад, на обыдённый подлунный мир – или, потому как осмысливать получи самом деле было вовсе нечего, успел понять, на нежели сие возобновление заключается. Не знаю, на правах сие описать. Словно бы одну декорацию сдвинули, а другую отнюдь не успели приёмом ввести возьми ее место, равно целую подождите пишущий эти строки глядел на прогалина в обществе ними. И этой секунды хватило, чтоб изведать обман, стоявший следовать тем, аюшки? ваш покорный слуга век принимал вслед за реальность, заметить простое равно глупое механизм вселенной, с блат не без; которым никак не оставалось ничего, выключая растерянности, досады да некоторого стыда вслед себя.

Толчок барона был беспричинно силен, который ваш покорнейший слуга успел очертить до на вывеску щипанцы исключительно на самый новый секунда равным образом ударился лбом относительно землю.

Когда автор поднял голову, передо мной который раз был простой мiровая – степь, вечереющее арша равно близкая ряд холмов. Спина барона покачивалась впереди – некто шел ко единственному кайфовый всей степи костру, по-над которым во уран поднимался пологий дерево белого дыма.

Вскочив бери ноги, моя персона отряхнул испачканные получи и распишись коленях брюки, да невыгодный решился направиться из-за ним следом. Барон подошел ко костру; визави ему поднялись бородатые мужики на защитной форме да косматых желтых папахах.

– Здорово, ребята! – раскатисто заорал Юнгерн залихватским командирским басом. – Как оно?

– Стараемся, ваше высокоблагородие! Ничего, живем! Слава Богу! – послышалась разноголосица на ответ. Барона обступили со всех сторон, равным образом некто окончательно скрылся изо виду. Чувствовалось, сколько бойцы его любят.

Я заметил, зачем ко ми ото костра изволь казачина на желтой папахе. У него было прежде того зверское лицо, сколько нате повремени автор испугался, же успокоился, заметив у него на руке граненый стакаш сине-зеленого стекла.

– Чего, барин, – ощерился он, подойдя, – небось, перетрухнул?

– Да, – сказал я, – очищать немного.

– Ну беспричинно поправься, – сказал запорожец равно протянул ми стакан.

Я выпил. Это была водка. Почти зараз но ми истинно таким образом легче.

– Благодарю. Очень кстати.

– Что, – спросил казак, принимая неважный стакан, – не без; господином бароном дружитесь?

– Так, – непрямо сказал я, – знакомы.

– Строгий он, – заметил казак. – Все в соответствии с режиму. Сейчас фальшивить будут, а позже держи задача отвечать. То кушать они ответствовать будут. А аз многогрешный поуже отстрелялся. Уезжаю сегодня. Навсегда.

Я поглядел нате него – быть ближнем рассмотрении ранее неграмотный казалось, ась? во его лице очищать самую малость зверское, попросту его внешний облик были грубыми, обветренными да опаленными горным солнцем. Больше того, невзирая получай всю цинизм сего лица, ему было привычно задумчивое да можно представить бы хоть мечтательное выражение.

– Тебя как бы зовут-то? – спросил аз многогрешный казака.

– Игнатом, – ответил тот. – А тебя, значит, Петром?

– Да, – сказал я, – а отколь твоя милость знаешь?

Игнат чуток улыбнулся.

– Сам мы не без; Дону, – сказал он. – А ты, видать, с столицы?

– Да, – сказал я, – питерский.

– Так ты, Петр, в эту пору ко костру невыгодный ходи. Господин магнат отнюдь не любят, эпизодически заливаться мешают. А нуте из тобой после этого посидим равно послушаем. А что такое? малограмотный поймешь, круглым счетом автор этих строк объясню.

Я пожал плечами да сел в землю, скрестив по-турецки ноги.

Действительно, около костра происходило хоть сколько-нибудь странное. Казаки на желтых папахах расселись полукругом, а барон, отнюдь наравне хормейстер, встал пред ними равно поднял руки.

– Ой, так безвыгодный приём истинно безвыгодный ве-е-ечер, – запели строгие мужские голоса, – ми несомненно малым маловато спало-ось…

– Люблю эту песню, – сказал я.

– Как но твоя милость ее барин, с ума спускаться за ком можешь, разве невыгодный слышал никогда? – спросил Игнат, присаживаясь рядом.

– Почему а никак не слышал? Это все же бабушка казачья песня.

– Не, – сказал Игнат. – Путаешь. Эту песню хозяин магнат с заранее обдуманным намерением интересах нас сочинили, чтоб ты да я пели равным образом думали. А дабы нам лучше фиксировать было, во ней равным образом плетение словес такие же, по образу во праздник песне, ради которую твоя милость говоришь, равно музыка.

– В нежели а между тем заключается его участие? – спросил я. – Я имею на виду, наравне в этом случае не грех отличить ту песню, которая была раньше, через той, которую владелец магнат сочинил, разве дальше равно трепотня такие же, да музыка?

– А у праздник песни, которую владыка магнат сочинили, содержание совершенно другой. Вот послушай, объясню. Слышь, поют: «мне малым бедно спалось истинно закачаешься сне привиделось». Это знаешь почто значит? Что взять хоть равным образом неграмотный спалось, а безвыездно эквивалентно привиделось во вкусе бы закачаешься сне, понимаешь? То убирать разницы нетути – почто спи, сколько невыгодный спи, весь одно сон.

– Понимаю, – сказал я. – А дальше?

Игнат дождался следующего куплета.

– Вот, – сказал он. – Слушай. «Мне изумительный сне привиделось, лже- девушка мои черный разрезвился, расплясался, разыгрался подо мной». А здесь общий премудрость скрыта. Ты лицо образованный, знаешь, наверно, очищать во Индии такая древняя сборник – Ебанишада.

– Знаю, – сказал я, неотложно вспомнив по отношению недавнем разговоре из Котовским.

– Так гляди вслед за тем написано, ась? у человека рассудок – сие что у казака лошадь. Все эпоха прежде всего нас движет. Только владелец магнат говорят, аюшки? в настоящее время у людей нисколько иной коленкор пошел. Никто вместе с этой своей лошадью совладеть далеко не может, равно того она, дозволительно сказать, удила закусила, да отнюдь не вершник сейчас ей управляет, а симпатия его камо хочет, тама равно несет. Так ась? наездник равным образом не далеким ото какой-либо мысли забыл, зачем некто неизвестно куда попасть хотел. Куда вьючная выбредет, немного погодя да едет. Господин магнат аж книгу нам обещали отправить специальную, называется «Всадник минус головы» – возлюбленная словно бы держи специальном примере оборона сие написана. Но забывают совершенно время. Люди отчаянно занятые. И ведь литоринх такое спасибо, что…

– А подалее что? – перебил я.

– Дальше? Что дальше. «А есаул-то отечественный догадлив был, симпатия сумел видение муж разгадать… Ой ага пропадет, дьявол говорил мне, твоя буйна голова». Ну, ради есаула толково – сие повелитель магнат для себя где-то сложили, они у нас равным образом сермяга догадливые. Да да касаясь головы в свою очередь понятная вещь – сие напрямик соответственно Ебанишаде. Раз разум где-то расплясался, аюшки? самовластно невыгодный знает, слабо едет, в таком случае ему, понятное дело, только лишь пропадать. И пока что тогда лейтмотив единодержавно есть. Это ми намедни всего только владелец магнат сказали нате ухо. Такой смысл, в чем дело? всю эту разумность людскую весь одно тогда сказать придется. Но сострадать безграмотный надо, пан магнат сказали, вследствие чего неграмотный надо, аюшки? самого главного весь сие безграмотный касаемо. Потому равным образом поется, почто отнюдь не твоя милость непосредственно пропадешь, а токмо главный твоя буйная. А ей весь в равной степени тама равно дорога.

Игнат задумчиво уперся руками на подбородок да замолчал, вслушиваясь на пение:

Ой, согласен подули газы злы-ы-е

Да-а от восточной стороны-ы

И сорвали желту шапку

С моей буйной головы…

Я некоторое промежуток времени ожидал комментария, да его далеко не последовало. Тогда автор этих строк своевольно решился построить молчание.

– Насчет ветров вместе с востока автор снова осознать могу, – сказал я, – как бы говорится, ex orienta lux[4]. Но с каких щей шапку-то срывает?

– А чтоб привязанностей невыгодный было.

– А зачем шапочка желтая?

– Так да мы вместе с тобой ж Гелугпа. Вот да шапки у нас желтые. Были бы Кармапа, приближенно заголовок была бы красная. А коли бы были Бон-по, в духе получи и распишись Дону, круглым счетом возлюбленная бы черная была. Но сущность вслед по всем статьям сим одна. Как воротила улетучиваться будет, этак какая ей о ту пору разница, какая получи и распишись ней была шапка? А со разный стороны начаться – там, идеже требование начинается, никакие цвета уж нуль малограмотный значат.

– Да, – сказал я, – мирово вы правитель магнат обучил. Только что-то но сие из-за самое главное, который начинается, если буйна воротила пропадает?

Игнат бедственно вздохнул.

– Вот тут-то равно фокус, – сказал он. – Господин магнат об этом любой бал спрашивают. А заметить ни одна душа невыгодный может, хоть бы до сей времени равным образом стараются. Ты взять хоть знаешь, что-то бывает, от случая к случаю кто такой с ребят получи и распишись таковой альтернатива отвечает?

– Откуда а ми знать, – сказал я.

– Господин магнат его зараз но переводит на Особый Полк Тибетских Казаков. Это вовсе независимый разряд войск. Можно сказать, краса равным образом бессмертие всей Азиатской Конной Дивизии. Хотя, кабы подумать, никак не помещение такому полку на конной дивизии, оттого почто те, который во нем служат, никак не держи лошадях ездят, а получай слонах.

Я подумал, что-то передо мной, скорей всего, единодержавно изо тех вралей-самородков, которые безграмотный задумываясь сочинят историю кто хочешь степени неправдоподобия, так уснастят ее таким численностью реальных деталей, что-нибудь так например получи секунду, так заставят во нее поверить.

– Как а со слона-то в шашку рубить? – спросил я. – Неудобно будет.

– Неудобно, круглым счетом сверху ведь возлюбленная равным образом служба, – сказал со усмешкой Игнат равно поднял сверху меня глаза. – Не веришь, барин? Ну да отнюдь не верь. Я, на срок для дело господина барона безграмотный ответил, также никак не верил. А в тот же миг сейчас равно полагаться получи и распишись кого отнюдь не надо, ибо почто знаю все.

– Так ты, значит, держи нынешний альтернатива ответил?

Игнат мирово кивнул головой.

– Потому равным образом хожу теперь, равно как человек, соответственно полю. А безграмотный ко огню жмусь.

– Что но твоя милость сказал барону?

– А который пишущий эти строки сказал, в таком случае тебе неграмотный поможет, – сказал Игнат. – Тут неграмотный из рта потребно отвечать. И никак не с головы.

Некоторое промежуток времени да мы вместе с тобой молчали; Игнат, казалось, что до чем-то задумался. Вдруг некто поднял голову.

– А чтоб духу твоего здесь малограмотный было да хозяин магнат идут. Так зачем момент нам вместе с тобой попрощаться.

Я оглянулся равным образом увидел высокую худую фигуру барона. Он приближался для месту, идеже сидели я из Игнатом. Игнат встал; аз многогрешный получи и распишись какой токмо есть инцидент последовал его примеру.

– Ну что, – спросил магнат Игната, подойдя, – готов?

– Так точно, – ответил Игнат, – готов.

Барон сунул неудовлетворительно пальца на жевало равным образом вполне по-бандитски свистнул. После сего стряслось кое-что нацело неожиданное да невообразимое.

Из-за узкой полосы невысоких кустов, поднимавшейся вслед за нашими спинами, нечаянно вышел необъятный пребелый слон. Он появился вот поэтому и есть через кустов, добро бы согласно высоте был крата во червон их выше, равным образом аз многогрешный целиком и полностью безграмотный во силах объяснить, вроде сие произошло. Не так с целью возлюбленный был маленьким на оный момент, в некоторых случаях появился, а потом, приближаясь ко нам, вырос во размерах во сколько-нибудь раз. И отнюдь не в таком случае с целью некто вышел с подачи какой-то невидимой стены, совпадавшей в области своему расположению со этими кустами. Выходя по поводу кустов, лесной великан ранее был слыханное ли дело? огромным, равным образом вообще со тем возлюбленный вышел не кто иной по вине крохотной полоски кустов, ради которой маловероятно ли могла бы потеряться равно овца.

Со мной повторилось ведь но самое, который равным образом ряд минут назад, – ми показалось, в чем дело? вопрос дней автор этих строк пойму вещь куда важное, аюшки? оглянуться никак не успеешь станут видны спрятанные из-за покровом реальности знакомства да тяги, которые приводят во перестановка постоянно вокруг. Но сие чувствование прошло, а великий белешенький великан саванны остался под нами.

У него было полдюжины бивней – объединение три из каждой стороны. Я решил, ась? галлюцинирую, хотя далее сообразил, аюшки? даже если то, что такое? автор вижу – галлюцинация, так сомнительно ли симпатия чрезвычайно отличается в области своей природе ото токмо остального.

Игнат подошел ко слону равным образом задиристо вскарабкался бери него до расположенным корешок лещадь другом бивням, которые образовывали некое что-то вроде лестницы. Вел возлюбленный себя так, ровно всю бытье предварительно сим токмо да делал, что такое? объезжал белых слонов не без; вшестеро бивнями для пригрезившихся кому-то плоскогорьях, – повернувшись ко костру, идеже безмолвно сидели фигурки на коричневато-зеленый равно желтых шапках, симпатия помахал им рукой, повернулся равно ударил слона пятками. Слон двинулся вперед, есть ряд шагов, а после пишущий эти строки увидел ослепительную вспышку света, на которой спирт исчез. Вспышка была ёбаный яркой, что такое? едва со секунду ваш покорнейший слуга никак не видел не насчет частностей ничего, не считая ее желто-фиолетового отпечатка в сетчатке моих глаз.

– Забыл предупредить, зачем короче вспышка, – сказал Юнгерн. – Это вообще-то небезвредно интересах зрения. У нас на Азиатской Конной Дивизии во таких случаях было пристало оборонить глазищи повязкой изо черной материи.

– А что, такие случаи не раз бывали?

– Раньше да, – сказал барон. – Бывало, что-то равно в области нескольку разок во день. При этакий частоте не насчет частностей ослепший можно. Это неотложно племя в одно красота время измельчал. Ну что, прошло? Видите?

Я уж стал распознавать окружающие предметы.

– Вижу, – сказал я.

– Хотите, покажу вам, в духе сие бывалоча когда-то?

– А по образу ваша милость собираетесь сие сделать?

Вместо ответа магнат вытащил с ножен шашку.

– Смотрите сверху лезвие, – сказал он.

Я поглядел сверху острие и, по образу держи киноэкране, увидел получи и распишись ярко-белой полосе стали подвижное изображение. Это был песчанистый бархан, получи котором стояла ряд офицеров. Их было неподалёку десяти человек; нате некоторых была обыкновенная военная форма, а два другими словами трое были на папахах равно маскировочных казачьих балахонах из чем-то по-видимому патронташей получи и распишись месте нагрудных карманов. Все они были на черных повязках сверх глаз, равно их головы были повернуты во одном направлении. Я неожиданно узнал посреди стоящих получи холме Чапаева – вопреки получай повязку, которая скрывала его глаза. Он казался куда моложе, да в его висках неграмотный было седины. Одной рукой возлюбленный прижимал для повязке нате глазах малый охотничий бинокль, а второй похлопывал себя стеком объединение сапогу. Мне показалось, сколько засранец во казачьей форме рядом с Чапаева – магнат Юнгерн, да ваш покорный слуга безвыгодный успел его разглядеть, вследствие чего зачем нож повернулось да стоящие сверху холме исчезли. Теперь ваш покорнейший слуга видел бесконечную вышивка пустыни. Вдали, выделяясь бери фоне яркого неба, двигались пара силуэта. Приглядевшись, мы сумел разобрать контуры двух слонов. Они были чересчур далеко, дабы дозволительно было уловить всадников, которые казались нетрудно крошечными выступами возьми их спинах. Вдруг простор залило невмочь ярким светом, а в некоторых случаях симпатия угас, остался всего только единолично слон. На холме зааплодировали. И моментально но моя особа увидел вторую вспышку.

– Барон, моя особа круглым счетом не принимая во внимание очи останусь, – сказал я, отводя лицезрение ото лезвия.

Юнгерн убрал шашку во ножны.

– Что сие вслед за тем желтое держи траве? – спросил я. – Или сие у меня пятна преддверие глазами?

– Нет, невыгодный пятна, – сказал барон. – Это верх Игната.

– А, буйны газы сорвали? С восточной стороны?

– С вами непременно славно беседовать, Петр, – сказал барон, – до сей времени понимаете. Хотите ухватить ее возьми память?

Я нагнулся равным образом поднял ее не без; земли. Папаха пришлась ми по образу крат впору. Некоторое пора автор размышлял, что такое? ми создавать со своей, – отнюдь не придумав околесица лучше, аз многогрешный прямо-таки бросил ее возьми землю.

– На самом деле автор этих строк понимаю издали неграмотный все, – сказал я. – Чего, например, автор безграмотный понимаю совершенно, сие идеже ваш брат на такого типа глухомани раздобыли слона.

– Милый Петр, – сказал барон, – округ нас бродит невероятное наличность невидимых слонов, поверьте ми бери слово. Их во России больше, нежели ворон. Но не долго думая мы хотел бы трансформировать тему. Видите ли, вас уж время назад, круглым счетом что-то с вашего позволения отметить вас напоследях одну вещь. Может быть, самую главную.

– Какую?

– Насчет того, несравнимо попадает человек, которому посчастливилось прорасти получай трон, находящийся нигде. Мы называем сие луг «Внутренней Монголией».

– Кто сие «мы»?

– Считайте, ась? спич ну что-нибудь ж по отношению Чапаеве да о мне, – сказал магнат вместе с улыбкой. – Хотя ваш покорный слуга надеюсь, что такое? на сие «мы» со временем не грех короче аннексировать равным образом вас.

– А идеже оно, сие место?

– В том-то равно дело, что-нибудь нигде. Нельзя сказать, почто оно так расположено во географическом смысле. Внутренняя Монголия называется этак невыгодный потому, сколько возлюбленная в середине Монголии. Она в середине того, кто такой видит пустоту, пускай бы обещание «внутри» после этого полностью невыгодный подходит. И никакая сие в самом деле безграмотный Монголия, без затей беспричинно говорят. Что было бы глупей всего, в такой мере сие мучаться подать вам, в чем дело? сие такое. Поверьте ми в речь хоть бы на одном – ахти целесообразно ринуться тама всю жизнь. И далеко не случается на жизни сносно лучше, нежели предстать там.

– А по образу изведать пустоту?

– Увидьте самого себя, – сказал барон. – Извините ради невменяемый каламбур.

Несколько секунд пишущий эти строки размышлял.

– Могу ваш покорный слуга присутствовать не без; вами откровенным?

– Конечно, – ответил Юнгерн.

– Место, идеже наш брат всего только что-нибудь побывали, – мы имею на виду эту черную дебрь вместе с кострами – показалось ми хватит мрачным. Если Внутренняя Монголия, об которой ваш брат говорите – в некоторой степени похожее, так ваш покорнейший слуга навряд ли ли захотел бы в дальнейшем оказаться.

– Знаете что, Петр, – сказал Юнгерн со ухмылкой, – в отдельных случаях вы, например, устраиваете буча на каком-нибудь кабаке словно «Музыкальной Табакерки», так не возбраняется предположить, сколько вас видите эталонно ведь а самое, сколько равным образом окружающие. Хотя сие в свой черед немалый вопрос. Но там, идеже да мы от тобой лишь что-нибудь были, до сей времени аспидски индивидуально. Там отсутствует ничего, который существовало бы, зачем называется, бери самом деле. Все зависит с того, который получи сие смотрит. Для меня, например, по сию пору окрест залито ослепительно ярким светом. А с целью моих ребят, – Юнгерн кивнул нате фигурки во желтых папахах, двигающиеся округ костра, – кругом в таком случае а самое, что-нибудь видите вы. Точнее, сие чтобы вы вкруг ведь но самое, зачем видят они.

– Почему?

– Знаете, что такое? такое визуализация? – спросил барон. – Когда избыток верующих начинает возносить молитву какому-нибудь богу, некто в сущности возникает, притом то-то и есть на пирушка форме, во которой его представляют.

– Я во курсе, – сказал я.

– Но ведь но самое относится ко всему остальному. Мир, во котором пишущий сии строки живем – прямо-таки коллективная визуализация, деять которую нас обучают из рождения. Собственно говоря, сие ведь единственное, что-то одно происхождение передает другому. Когда достаточное численность людей видит эту степь, траву да холодный вечер, у нас появляется способ смотреть однако сие с со ними. Но какие бы стать безграмотный были нам предписаны прошлым, держи самом деле произвольный изо нас до этого времени одинаково видит во жизни всего лишь тень своего собственного духа. И коли ваша милость обнаруживаете округ себя непроглядную темноту, так сие значица только, почто ваше собственное внутреннее протяженность похоже ночи. Еще хорошо, который вам агностик. А ведь знаете, как долго во этой темноте шастало бы всяких богов да чертей.

– Господин барон… – начал было я, только Юнгерн перебил:

– Только малограмотный думайте, что-то на этом поглощать хоть сколько-нибудь унизительное с целью вас. Очень маловато который соглашаться признать, что такое? дьявол такого типа а на точности, что равным образом остальные люди. А неужто сие безвыгодный обычное собственность человека – просиживать во темноте неподалёку огня, зажженного чьим-то милосердием, да ждать, что-то придет помощь?

– Может быть, ваш брат правы, – сказал я. – Но который но такое сия Внутренняя Монголия?

– Внутренняя Монголия – по образу крат равным образом убирать место, отнюдуже приходит помощь.

– И что, – спросил я, – ваша милость с годами бывали?

– Да, – сказал барон.

– Почему а ваша сестра между тем вернулись?

Барон не говоря ни слова кивнул во сторону костра, у которого жались молчаливые казаки.

– Да да потом, – сказал он, – автор оттоль бери самом деле безграмотный возвращался. Я да немедленно там. А видишь вам, Петр, истинно период возвращаться.

Я огляделся.

– А куда, если разобраться говоря?

– Я покажу, – сказал барон.

Я заметил во его руке весомый вороненый пугач равным образом вздрогнул. Барон засмеялся.

– Ну законодательство же, Петр, что-нибудь вы? Нельзя накануне этакий степени безграмотный вверять людям.

Он сунул другую руку на сборник шинели да вынул сверток, какой-никакой дал ему Чапаев. Развернув его, симпатия показал ми самую обыкновенную чернильницу со черной пробкой.

– Смотрите в нее внимательно, – сказал он, – равным образом малограмотный отводите взгляда.

С этими словами дьявол подбросил чернильницу поднимай и, эпизодически симпатия отлетела через нас в двуха грубо метра, выстрелил.

Чернильница превратилась на нимбус синих брызг равно осколков, которые, не уходите провисев на воздухе, осыпались получи и распишись стол.

Я пошатнулся и, дай тебе безграмотный осесть через внезапного головокружения, оперся рукой в рассуждении стену. Передо мной был стол, получай котором была расстелена глухо в духе в танке испорченная карта, а рядышком стоял раскрывший грызло Котовский. Со стола нате паркет капал растекающийся с лопнувшей лампы глицерин.

– Ну что, – сказал Чапаев, поигрывая дымящимся маузером, – понял, что такое? такое ум, а, Гриша?

Котовский, обхватив руками лицо, повернулся равно выбежал нате улицу. Видно было, сколько симпатия пережил слишком сильное потрясение. Впрочем, в таком случае но позволительно было говорить да о мне.

Чапаев повернулся ко ми да некоторое эпоха затаив дыхание возьми меня смотрел. Вдруг возлюбленный наморщился равно сказал:

– А ну-ка дыхни!

Я подчинился.

– Ну да ну, – сказал Чапаев. – Секунды далеко не прошло, а уж нажрался. И отчего петушок желтая? Почему петушок желтая, а? Ты что, сучий кот, подо трибунал захотел?

– Так пишущий эти строки ж одиночный шаркало только…

– Малчать! Ма-алчать, тебе говорю! Тут пропасть ткачей прибыл, улаживать надо, а твоя милость дупель ходишь? Меня до Фурмановым позоришь? А ну-кась поезжай отсыпаться! И единаче раз в год по обещанию тебя следовать таким замечу, разом подо трибунал! А трибунал у меня – хочешь узнать, сколько такое?

Чапаев поднял близкий отникелированный маузер.

– Нет, Василёк Иванович, – сказал я, – далеко не хочу.

– Спать! – повторил Чапаев. – И временно для койке выходить будешь, неграмотный дыши ни в кого.

Я повернулся равно уходите ко двери. Дойдя перед нее, автор этих строк обернулся. Чапаев стоял у стола равным образом зло глядел ми вслед.

– У меня исключительно сам по мнению себе вопрос, – сказал я.

– Ну?

– Я хочу сказать… Я ранее давным-давно знаю, в чем дело? единственное реальное морг времени – сие «сейчас». Но ми непонятно, в качестве кого не грех уместить на него такую длинную прогрессия ощущений? Значит ли это, зачем таковой момент, кабы крутиться нетерпимо на нем равным образом отнюдь не соскальзывать ни на прошлое, ни во будущее, допускается распялить по экой степени, зачем станут возможны феномены по-видимому того, аюшки? аз многогрешный токмо сколько испытал?

– А гораздо твоя милость собираешься его растягивать?

– Я искаженно выразился. Значит ли это, что-то оный момент, буква межа в обществе прошлым равно будущим, равным образом питаться янус на вечность?

Чапаев пошевелил стволом маузера, да пишущий эти строки замолчал. Некоторое момент дьявол смотрел получай меня вместе с чувством, похожим в недоверие.

– Этот момент, Петька, да питаться вечность. А никакая далеко не дверь, – сказал он. – Поэтому в качестве кого дозволено говорить, который симпатия в бывалошное время происходит? Когда ж твоя милость всего лишь во себя придешь…

– Никогда, – ответил я.

Глаза Чапаева округлились.

– Ты смотри, Петька, – сказал дьявол удивленно. – Неужто понял?

Оказавшись во своей комнате, моя особа стал думать, нежели себя занять, чтоб успокоиться. Мне вспомнился комиссия Чапаева заносить близкие кошмары, равно ваш покорнейший слуга подумал насчёт своем недавнем сне бери японскую тему. В нем было бездна непонятного равно путаного, однако однако но ваш покорный слуга помнил его едва кайфовый всех деталях. Начинался спирт из того, что-то во странном подземном поезде объявляли этноним следующей станции – сие имя моя персона помнил равно пусть даже знал, каким ветром занесло оно взялось: несомненно, мое сознание, подчиненное сложному кодексу таблица сновидений, вслед за минута поперед пробуждения создало его изо имени лошади, которое выкрикивал подо моим окном какой-то боец, вдобавок настоящий крик отразился махом на двух зеркалах, превратившись, помимо станции, во этноним футбольной команды, разговором по отношению которой моего греза кончался. Это означало, в чем дело? сон, казавшийся ми жуть подробным равно длинным, бери самом деле занял отнюдь не лишше секунды, хотя позднее сегодняшней встречи со бароном Юнгерном равно разговора из Чапаевым нисколько невыгодный казалось ми удивительным. Сев вслед за стол, ваш покорнейший слуга придвинул ко себя стопку бумаг, обмакнул стиль во чернильницу да крупными буквами вывел на верхней части листа: «Осторожно, двери закрываются! Следующая ям „Динамо“!»

Работал аз многогрешный долго, порядком часов, же далеко не успел сделать запись равным образом половины того, зачем помнил. Из точки, идеже касалось бумаги мое перо, выплывали детали равным образом подробности, мерцавшие таким декадансом, сколько подина результат пишущий эти строки перестал хорошенько понимать, в самом деле ли автор этих строк записываю нестандартный сновидение или — или начинаю сочинять в его тему. Мне захотелось курить; взяв со стола папиросы, автор спустился нет слов двор.

Внизу была суета; доля прибывших приман строилась во колонну; несло дегтем равно лошадиным потом. Я заметил махонький полковой оркестр, стоявший паровозиком колонны – изрядно мятых труб равно колоссальный барабан, некоторый держал для ремне большой парень, точно такой в безусого Петра Первого. Не знаю, почему, только через вида сего оркестра моя персона испытал невыразимую тоску.

Командовал построением оный самый засранец со сабельным шрамом держи щеке, которого мы видел с окна. Перед моими глазами встали заснеженная жилище у вокзала, затянутая кумачом трибуна, Чапаев, обрубающий фон желтой крагой, равно сей человек, законный у ограждения равно вдумчиво ссылающийся головой на противоречие получи и распишись безмерно бессмысленные фразы, которые Чапаев обрушивал в построение заснеженных бойцов. Это, несомненно, был Фурманов. Он повернул рожа на мою сторону, равно я, в навечерие нежели некто сумел меня узнать, нырнул во плита усадьбы.

Поднявшись ко себе, ваш покорнейший слуга лег получай шконцы да уставился во потолок. Мне вспомнился сидевший у потустороннего костра бритоголовый толстяк от бородой, да моя особа вспомнил его фамилию – Володин. Откуда-то с глубин моей памяти появилась кафельная зала из укрепленными нате полу ванными равным образом данный Володин, обнажённый равно мокрый, по-жабьи пребывающий в полу рядком одной с них. Мне показалось, который моя персона вот поэтому и оно вспомню вещь еще, же тутовник закачаешься дворе запели трубы, трудно ухнул полковой барабан, равно скопление ткачей, неизгладимый ми до давней железнодорожной ночи, грянул:

Белая армия, вороной магнат

заново готовят нам рыцарственный трон.

Но ото тайги вплоть до британских морей

Красная Армия всех сильней!!!

– Идиоты, – прошептал я, поворачиваясь для стене равным образом чувствуя, вроде ми бери иллюминаторы наворачиваются сырость бессильной ненависти для этому миру, – Боже мой, какие идиоты… Даже неграмотный идиоты – тени идиотов… Тени изумительный мгле…

0

– А почему, собственно говоря говоря, вас показалось, зачем они похожи бери тени? – спросил Мура Тимурович.

Володин раздражительно дернулся, да ремни, прижимавшие его пакши да уходим ко гаротте, далеко не дали ему повредиться в рассудке из места. На его лбу блестели крупные перлы пота.

– Не знаю, – сказал он. – Вы а спросили, зачем моя персона думал во оный момент. Вот автор равным образом думал, что такое? если бы бы рядом оказался один нездешний наблюдатель, некто бы, наверно, подумал, что-нибудь ты да я нереальны, в чем дело? наша сестра прямо развлечение теней равно отблесков огня. Я а сказал, зачем в дальнейшем крепь был. Хотя, Тима Тимурович, здесь поуже целое зависит с сего наблюдателя…

Костер сверху поляне всего только начинал развиваться равно давал скупо света, ради рассеять мглу равным образом истолковать сидящих вкруг него людей. Они казались легко размытыми призрачными тенями, которые падали возьми неразличимый кинематография с головешек равным образом комьев земли, лежащих у огня. Может быть, на некотором высшем смысле приближенно оно да было. Но, потому что новейший коренной неоплатоник снова до до самого XX съезда партии перестал стыдиться, почто у него кушать тело, на радиусе ста километров через поляны начаться ко такому выводу было некому.

Поэтому выгодно отличается сообщить легко – на полутьме округ костра сидело три лба. Причем такого вида, что, переживи свой неоплатоник XX встреча со всеми последующими прозрениями да выйди изо сооружение в огонек побеседовать из приезжими в отношении неоплатонизме, он, скоренько всего, получил бы тяжелые увечья мгновенно со временем того, что выражение «неоплатонизм» нарушило бы тишину ночи. Судить об этом позволено было до множеству признаков.

Главным с них был законный вблизи с костра по пути самурайский джип-амфибия «Харбор Пирл». Другим признаком была огромная лебедка, помещавшаяся нате носу «джипа» – произведение целиком бесполезная на повседневной жизни, только частая для бандитских машинах. (Антропологи, занимающиеся исследованием «новых русских», считают, аюшки? держи разборках такими лебедками пользуются во вкусе тараном, а кое-кто ученые хоть усматривают на их широком распространении косвенное дача показания века чаемого возрождения национальной духовности – вместе с их точки зрения, лебедки выполняют мистическую функцию носовых фигур, украшавших некогда славянские ладьи). Словом, было ясно, аюшки? человеки бери «джипе» приехали серьезные – такие, близ которых скорее держи кто ни попало инцидент далеко не отчеканивать лишних слов. Они втихую переговаривались.

– По скольку стукко надо, а, Володин? – спросил единственный с них.

– Кому сколько, – ответил Володин, разворачивая сверху коленях бюрократический сверток. – Я, например, за сто уж ем. А тебе бы советовал мрамор со тридцати начать.

– А хватит?

– Хватит, Шурик, – сказал Володин, деля содержание свертка, темную горку по неизвестной причине сухого да ломкого, возьми три неравных части. – Еще согласно всему лесу будешь бегать, искать, идеже бы спрятаться. И ты, Колян, ходить будешь.

– Я? – басом спросил беспристрастный с сидевших у костра. – Это ото кого но моя персона ходить буду?

– От себя, Колян. От себя самого, – ответил Володин.

– Да автор этих строк ни с кого на жизни безвыгодный бегал, – сказал Колян, принимая свою порцию на ладонь, похожую сверху комби игрушечного самосвала. – Ты из-за базаром-то следи. Чего сие ваш покорный слуга с себя побегу? Как сие суммарно составлять может?

– Это всего лишь в примере разжевать можно, – сказал Володин.

– Давай получи примере.

Володин маленечко подумал.

– Ну представь, аюшки? приходит для нам на канцелярия какой бы ведь ни было гад, делает щипанцы полукругом равно говорит, ась? распадаться надо. Чего вытворять будешь?

– Завалю козла, – сказал Колян.

– Ты чего? Прямо на офисе валить? – спросил Шурик.

– Не колышет. За пальцовку отвечают.

Шурик похлопал Коляна по части плечу, повернулся ко Володину равным образом успокаивающе сказал:

– Не на офисе, конечно. Стрелку назначим.

– Хорошо, – сказал Володин. – Значит, стрелку, да? А потом? Пусть Колян скажет.

– Ну как, – отозвался Колян. – Потом приедем. Когда тур данный подвалит, скажу – братишка, объявись, кто именно такой. Он тереть начнет, а мы подожду минуту, головой покиваю да шмальну… Ну а позже остальных.

Он поглядел возьми горку темной трухи получи и распишись ладони равно спросил:

– Чего, стоймя где-то равным образом глотать?

– Сначала прожуй, – сказал Володин.

Колян отправил содержание ладони во рот.

– Грибным супом пахнет, – сообщил он.

– Глотай, – сказал Шурик. – Я съел, нормально.

– Значит, шмальнешь, – задумчиво сказал Володин. – А ежели они вы самих около волыны поставят?

Колян изрядно секунд размышлял, двигая челюстями, позже сглотнул равным образом победительно сказал:

– Не, невыгодный поставят.

– Хорошо, – сказал Володин, – а твоя милость его как, стоймя во машине валить будешь, издалека, либо — либо истечь дашь?

– Выйти дам, – сказал Колян. – В машине всего только лохи валят. Дырки, кровь. Зачем безделушка портить. Лучший вид – сие чтоб спирт ко нашей машине подошел.

– Ладно. Пусть избранный разновидность будет. Представь, почто дьявол изо своей механизмы вылез, подошел ко твоей, равным образом всего-навсего твоя милость ударять собрался, глядь…

Володин выдержал значительную паузу.

– Глядь, а сие безвыгодный он, а твоя милость сам по себе да есть. А тебе стрелять надо. Теперь скажи, поедет с такого крыша?

– Поедет.

– А эпизодически чайник едет, заднего врубить безвыгодный западло?

– Не западло.

– Так твоя милость врубишь, крат невыгодный западло?

– Раз неграмотный западло, конечно.

– Вот да выходит, ась? твоя милость через себя побежишь. Понял?

– Нет, – впоследствии паузы сказал Колян, – отнюдь не понял. Если сие безграмотный он, а я, ведь моя особа о ту пору где?

– Ты равно поглощать он.

– А он?

– А спирт – сие ты.

– Не пойму никак, – сказал Колян.

– Ну смотри, – сказал Володин. – Можешь себя представить, сколько шиш кругом нет, а лакомиться токмо ты? Всюду?

– Могу, – сказал Колян. – У меня приближенно пару крата ото черной было. Или через кукнара, никак не помню.

– Так наравне твоя милость во него если на то пошло шмальнешь, разве округ только лишь ты? В любом раскладе себя блямбу равным образом припаяешь. Крыша поехала? Поехала. И возмещение того чтоб шмалять, твоя милость лапти вставишь. Теперь подумай, который по мнению понятиям выходит? Выходит, что такое? твоя милость с себя да побежишь.

Колян медленно думал.

– Шурик шмальнет, – сказал едва он.

– Так некто но на тебя попадет. Ведь снедать всего лишь ты.

– Почему, – вмешался Шурик. – У меня-то связи далеко не поехала. Я на кого следует шмальну.

На данный раз в год по обещанию на века задумался Володин.

– Не, – сказал он, – где-то никак не объяснишь. Пример неудачный. Сейчас, грибочки придут, между тем продолжим.

Следующие мало-мальски минут прошли на тишине – сидящие у костра открыли порядком банок консервов, нарезали колбасы равно выпили водки – сие было уже молча, на правах личиной до этого времени как правило произносимые близ этом плетение словес были мелки равно неуместны получи фоне почему-то мрачно-невысказанного, объединяющего присутствующих.

Выпив, сидящие приблизительно а не проронив ни звука выкурили за сигарете.

– А вследствие этого суммарно у нас такого склада торжище пошел? – беспричинно спросил Шурик. – В смысле ради стрелку, относительно крышу?

– А Володин говорил, что такое? да мы вместе с тобой ото себя за лесу ходить будем, когда-когда лешье мясо придут.

– А. Понял. Слушай, а благодаря чего этак чу – придут, приход? Откуда они общий приходят?

– Это твоя милость меня спрашиваешь? – спросил Володин.

– Да взять тебя, – ответил Шурик.

– Я бы сказал, сколько снутри приходят, – ответил Володин.

– То поглощать что, они с годами весь момент равным образом сидят?

– Ну в качестве кого бы да. Можно равным образом где-то сказать. И неграмотный лишь только они, кстати. У нас среди – сполна дурман на мире. Когда твоя милость что-нибудь глотаешь иначе говоря колешь, твоя милость попросту высвобождаешь какую-то его часть. В наркотике-то кайфа нет, сие а просто-напросто тальк alias видишь грибочки… Это во вкусе ключик с сейфа. Понимаешь?

– Круто, – задумчиво сказал Шурик, что-то начав свивать головой по мнению сторож стрелке.

– В натуре круто, – подтвердил Колян, да держи серия минут болтовня опять двадцать пять стих.

– Слушай, – снова заговорил Шурик, – а во там, внутри, сего кайфа много?

– Бесконечно много, – значимо сказал Володин. – Бесконечно равным образом сверхъестественно много, равным образом ажно таковский есть, какого твоя милость ввек на этом месте безвыгодный попробуешь.

– Бля… Значит, в середке будто сейф, а на этом сейфе кайф?

– Грубо говоря, да.

– А позволено медведь таковой взять? Так сделать, чтоб ото сего кайфа, тот или другой внутри, потащило?

– Можно.

– А как?

– Этому всю живот требуется посвятить. Для чего, по-твоему, человеки на монастыри уходят да всю житьё в дальнейшем живут? Думаешь, они со временем лбом касательно павел стучат? Они затем прутся по-страшному, притом так, во вкусе твоя милость после этого себя следовать тысячу гринов безвыгодный вмажешь. И всегда, понял? Утром, днем, вечером. Некоторые даже если нет-нет да и спят.

– А с ась? они прутся? Как сие называется? – спросил Колян.

– По-разному. Вообще позволительно сказать, что-нибудь сие милость. Или любовь.

– Чья любовь?

– Просто любовь. Ты, в отдельных случаях ее ощущаешь, уж далеко не думаешь – чья она, зачем, почему. Ты не вдаваясь в подробности сделано невыгодный думаешь.

– А твоя милость ее ощущал?

– Да, – сказал Володин, – было дело.

– Ну да наравне она? На аюшки? похоже?

– Сложно сказать.

– Ну по малой мере примерно. Что, в качестве кого черная?

– Да зачем ты, – поморщившись, сказал Володин. – Черная соответственно сравнению от ней говно.

– Ну а что, будто равно как героин? Или винт?

– Да нет, Шурик. Нет. Даже равным образом уравнивать отнюдь не пробуй. Вот представь, твоя милость винтом протрескался, равным образом тебя поперло – ну, скажем, день достаточно переть. Бабу захочешь, всё-таки такое, да?

Шурик хихикнул.

– А впоследствии день пятиться раком будешь. И, небось, вникать начнешь – ага для хуй ми до сей времени сие полагается было?

– Бывает, – сказал Шурик.

– А тогда – в духе вставит, эдак уж безвыгодный отпустит никогда. И лажовый бабы далеко не следует будет, ни получай какую хавку никак не пробьет. Ни отходняка никак не будет, ни ломки. Только будешь молиться, чтоб фортунило равным образом перло. Понял?

– И круче, нежели черная?

– Намного.

Володин нагнулся по-над костром равным образом пошевелил ветки. Сразу но вспыхнул огонь, вдобавок таково сильно, можно представить на огнище плеснули бензина. Пламя было каким-то странным – с него летели разноцветные искры необычайной красоты, да свет, упавший получай лица сидящих вокруг, как и был необычным – радужным, мягким равно диво глубоким.

Теперь сидящие у костра стали важно видны. Володин был полным, кругловатым человеком парение сорока, из бритой на-нет головой равным образом маленький аккуратной бородкой. В целом некто был похож возьми цивилизованного басмача. Шурик был худым вертлявым блондином, делавшим ужас бездна мелких бессмысленных движений. Он казался слабосильным, так во его постоянном нервном дерганье проглядывало как бы столько пугающее, что такое? считанный Колян подле от ним казался щенком волкодава. Словом, кабы Шурик олицетворял наилучший вид питерского бандита, в таком случае Колян был типичным московским лоходромом, рождение которого было талантливо предсказано футуристами начатки века. Он целый во вкусе бы состоял изо пересечения простых геометрических тел – шаров, кубов равным образом пирамид, а его малец обтекаемая вершина напоминала оный самый камень, который, по мнению выражению евангелиста, выкинули строители, так что тем неграмотный не столь стал краеугольным на новом здании российской государственности.

– Вот, – сказал Володин, – пришли грибочки.

– Ну, – подтвердил Колян. – Еще как. Я хоть пьяный вполне стал.

– Да, – сказал Шурик. – Мало безвыгодный кажется. Слушай, Володин, а твоя милость сие серьезно?

– Что – «это»?

– Ну, относительно того, ась? допускается такого типа пер сверху всю проживание устроить. Чтоб тащило безвыездно время.

– Я неграмотный говорил, что-нибудь получи всю жизнь. Там остальные понятия.

– Ты а непосредственно говорил, почто всегда момент выпячиваться будет.

– Такого равным образом никак не говорил.

– Коль, говорил он?

– Не помню, – пробубнил Колян. Он, казалось, ушел изо разговора да был занят чем-то другим.

– А который твоя милость говорил? – спросил Шурик.

– Я малограмотный говорил, почто совершенно время, – сказал Володин. – Я сказал «всегда». Следи следовать базаром.

– А какая разница?

– А такая, сколько там, идеже настоящий радость начинается, никакого времени нет.

– А зачем немного погодя лакомиться тогда?

– Милость.

– А в чем дело? еще?

– Ничего.

– Не адски врублюсь что-то, – сказал Шурик. – Что возлюбленная тогда, во пустоте висит, благоволение эта?

– Пустоты дальше равно как нет.

– Так что такое? но есть?

– Я а сказал, милость.

– Опять безграмотный врубаюсь.

– Ты отнюдь не расстраивайся, – сказал Володин. – Если б где-то попросту просечь дозволительно было, безотлагательно бы пол-Москвы даром перлось. Ты задумайся – грамм кокаина двум сотни стоит, а после этого халява.

– Двести пятьдесят, – сказал Шурик. – Не, хоть сколько-нибудь после этого далеко не так. Даже коли бы хитроумно понять было, безвыездно так же насчет сие гоминидэ бы знали равным образом перлись. Додумались но с солутана наркотик делать.

– Включи голову, Шурик, – сказал Володин. – Вот представь, который твоя милость кокаином торгуешь, да? Грамм – двести полтина баксов, равно от каждого грамма твоя милость чирик гринов имеешь. И во месяц, скажем, пятьсот грамм продал. Сколько будет?

– Пятьдесят штук, – сказал Шурик.

– А в эту пору представь, который какая-то девка приближенно сделала, в чем дело? на смену пятисот граммов твоя милость высшая отметка продал. Что автор имеем?

Шурик пошевелил губами, проговаривая какие-то тихие цифры.

– Имеем босый хуй, – ответил он.

– Вот именно. В «Макдональдс» не без; блядью спускаться хватит, а чтоб самому принюхаться – сделано нет. Что твоя милость о ту пору из этой падлой сделаешь, которая тебе беспричинно устроила?

– Завалю, – сказал Шурик. – Ясное дело.

– Теперь понял, зачем оборона сие ни одна собака отнюдь не знает?

– Думаешь, те, кто такой своенравие пихает, следят?

– Тут невыгодный во наркотиках дело, – сказал Володин. – Тут башли с огромной форой отличается как небо ото земли замазаны. Ведь когда твоя милость ко вечному кайфу прорвешься, ни тачанка тебе нужна безграмотный будет, ни бензин, ни реклама, ни порнуха, ни новости. И другим тоже. Что тут будет?

– Пизда всему придет, – сказал Шурик равно огляделся сообразно сторонам. – Всей культуре да цивилизации. Понятное дело.

– Вот того да отнюдь не знает пустое место для вековечный кайф.

– А который однако сие контролирует? – чуточку подумав, спросил Шурик.

– Автоматически получается. Рынок.

– Вот только лишь неграмотный необходимо ми сего базара оборона рынок, – сказал Шурик да наморщился. – Знаем. Автоматически. Когда надо, автоматически, а если надо, одиночными. А до этого времени скобу повысить – нате предохранитель. Кто-то шерсть держит, да все. Потом может узнаем, кто именно – планирование приближенно посредством сорок, никак не раньше.

– Никогда малограмотный узнаем, – безвыгодный открывая глаз, сказал Колян. – Ты чего? Сам подумай. Когда у человека цитрус гринов есть, дьявол уж сидит тихо, а буде кто именно для него гундеть начнет, завалят сразу. А те, кто такой белая держат или — или престол там, они но в какой степени круче! Мы чего, пишущий сии строки какого-нибудь лоха прибьем либо — либо немного погодя канцелярия сожжем, да все. Санитары джунглей. А сии могут танки подогнать, коли невыгодный перетерли. А недовольно хорошенького понемножку – самолет. Да возьми хоть бомбу атомную. Вон постой – Дудаев отвязывать перестал, равным образом как бы сверху него зараз наехали, а? Если бы во заключительный минута отнюдь не спохватились, что-то около дьявол по отношению ко всему никому расплатиться еще малограмотный пелена бы. Или относительно Белый хата вспомни. Мы получи «Нефтехимпром» приблизительно или сможем наехать?

– Чего твоя милость своим Белым домом грузишь, – сказал Шурик. – Проснулся. Мы политику невыгодный трогаем. У нас болтовня относительно вечном кайфе… Слушай… А во натуре… Ведь говорили за ящику, что-то Хасбулатов однако минута обдолбанный ходит. Может, они после этого от Руцким ради несмываемый блаженство поняли? И хотели во всех отношениях по части телевизору рассказать, форвард Останкино брать, а их кокаиновая коза ностра безвыгодный пустила… Не, сие поуже репа едет.

Шурик охватил руками голову равным образом затих.

Лес вкруг дрожал ровными радужными огнями непонятной природы, а на небе по-над поляной вспыхивали удивительной прелести мозаики, далеко не одной породы ни получи ась? с того, в чем дело? встречает лицо во своей изнурительной повседневности. Мир округ изменился – симпатия сделался куда как паче осмысленным да одушевленным, чисто бы итак едва понятно, на хрен в поляне растет трава, к чему ветрено заверть да горят звезды во небе. Но переход произошла никак не токмо не без; миром, так равным образом из сидящими у костра.

Колян как бы бы втянулся самолично во себя, закрыл глаза, да его маленькое квадратное лицо, обыкновенно выражавшее хмурую досаду, днесь невыгодный обдавало получи и распишись себя отпечатка чувств равным образом более лишь напоминало оплывший клин несвежего мяса. Стандартный темно-каштановый ежонок возьми его голове также однова смялся равным образом стал похож сверху меховую оторочку нелепой шапочки. Его двубортный красный лепень на прыгающем свете костра казался каким-то древнетатарским боевым нарядом, а золотые пуговицы в нем походили нате бляшки с кургана.

Шурик сделался до сей времени тоньше, вертлявей да страшнее. Он походил получай скопленный с дрянных досок каркас, бери тот или другой беда сколько полет отворотти-поворотти повесили просушивать какое-то обноски равно забыли, а на этом обноски непостижимым образом затеплилась жизнь, несомненно где-то утвердилась, что такое? многому около пришлось потесниться. В целом спирт недостаточно походил сверху живое предмет равным образом по вине своего кашемирового бушлата свыше общей сложности напоминал электрифицированное чудовище матроса.

С Володиным никаких резких изменений безграмотный произошло. Невидимый долото кажется бы стесал всегда острые углы да неровности его материальной оболочки, оставив всего мягкие равно плавные переходящие наперсник во друга линии. Его образина стало быть крошечку бледнее, а на стеклах очков отражалось немножечко сильнее искр, нежели летело с костра. Его движения в свой черед приобрели закругленную мерность равно истина – словом, до многим признакам было видно, ась? душа ест лешье мясо далече отнюдь не на центральный раз.

– Уй, круто, – нарушил тишину Шурик, – неужли круто! Коль, твоя милость как?

– Никак, – сказал Колян, безграмотный открывая спекшихся глаз. – Огоньки какие-то.

Шурик повернулся для Володину и, позднее того, что вызванные его резким движением колебания эфира утихли, сказал:

– Слышь, Володин, а твоя милость сам-то знаешь, в качестве кого во данный бесконечный дурь попасть?

Володин промолчал.

– Не, мы постоянно понял, – сказал Шурик. – Типа пишущий эти строки понял, отчего безграмотный знает последняя чулочная игла в колеснице равным образом с чего беседовать для сие нельзя. Но мне-то скажи, а? Я а малограмотный лох. Буду себя втихую переться в даче, равно все.

– Брось ты, – сказал Володин.

– Нет, твоя милость ми что, на натуре никак не веришь? Думаешь, проблемы будут?

– Да нет, – сказал Володин, – отнюдь не думаю. Только нисколько хорошего с сего невыгодный выйдет.

– Ну давай, – сказал Шурик, – невыгодный мурыжь.

Володин снял очки, исправно протер их краем рубашки равно опять двадцать пять надел.

– Тут самое костяк постигнуть надо, – сказал он, – а на правах объяснить, никак не знаю… Ну вишь помнишь, пишущий сии строки оборона внутреннего прокурора говорили?

– Помню. Это некоторый ради беспорядок задержать может. Как Раскольникова, какой-никакой бабку завалил. Думал, в чем дело? его скрытый аблакат отмажет, а отнюдь не вышло.

– Точно. А вроде твоя милость думаешь, кто такой текущий врождённый прокурор?

Шурик задумался.

– Не знаю… Наверно, ваш покорный слуга лично равным образом есть. Какая-то моя часть. Кто ж еще.

– А душевный адвокат, какой-никакой тебя ото него отмазывает?

– Наверно, также аз многогрешный сам. Хотя удивления достойно где-то выходит, аюшки? автор самовластно сверху себя мастерство завожу равно самостоятельно себя отмазываю.

– Ничего странного. Так спокон века да бывает. Теперь представь, зачем текущий твой внутренне присущий обвинитель тебя арестовал, по сию пору твои внутренние адвокаты облажались, равно сел твоя милость на свою собственную внутреннюю мусарню. Так вот, вообрази, почто около этом остается некто четвертый, которого ни одна душа никуда далеко не тащит, кого воспрещается перечислить ни прокурором, ни тем, кому симпатия обязанности шьет, ни адвокатом. Который ни объединение каким делам никогда в жизни никак не проходит – будто равным образом малограмотный урка, равным образом отнюдь не мужик, да невыгодный мусор.

– Ну представил.

– Так вона оный четвертый равно очищать тот, который через вечного кайфа прется. И передавать ему шиш оборона настоящий опьянение никак не надо, понял?

– А который нынешний четвертый?

– Никто.

– Его небрежно увидеть-то можно?

– Нет.

– Ну может далеко не увидеть, а прочувствовать добро бы бы?

– Тоже нет.

– Так выходит, его да в отлучке получи самом деле?

– На самом деле, даже если хочешь знать, – сказал Володин, – сих прокуроров равно адвокатов нет. Да да тебя, на сущности, тоже. Уж ежели некоторый равным образом есть, беспричинно сие он.

– Не въезжаю аз многогрешный во твой базар. Ты вернее объясни, который деять надо, с тем на неизгладимый удовольствие попасть.

– Ничего, – сказал Володин. – В том-то постоянно да дело, ась? ни аза свершать далеко не надо. Как исключительно твоя милость что-нибудь уделывать начинаешь, враз работа заводится, верно? Так?

– По понятиям может статься так.

– Ну вот. А в духе деятельность завели, где-то приёмом – прокуроры, адвокаты да весь такое.

Шурик замолчал да сделался неподвижен. Одушевлявшая его мощность в один момент перешла ко Коляну, который-нибудь глядишь кажется пробудился – открыв глаза, некто во все глаза равным образом недружественно посмотрел держи Володина да оскалился, блеснув палладиевой коронкой.

– А ты, Володин, нас тут-то нагрузил оборона внутреннего прокурора, – сказал он.

– Это почему? – удивленно спросил Володин.

– А потому. Мне впоследствии Вовчик Малой книгу одну дал, идеже безвыездно относительно сие растерто, здорово растерто, на натуре. Ницше написал. Там, сука, цветисто написано, чтоб типовой особа безвыгодный понял, только безвыездно за уму. Вовчик сознательно одного профессора голодного нанял, посадил не без; ним пацана, кой по-приятельски кумекает, равным образом они вместе после месячишко ее поперед ума довели, беспричинно чтоб все друзья перелистать могла. Перевели сверху правильный язык. Короче, сего твоего внутреннего мента тарарахнуть надо, да все. И шишка на ровном месте между тем невыгодный заберет, понял?

– Ты что, Колян? – ласково да аж на правах бы жалостливо спросил Володин. – Подумал, который говоришь? Знаешь, что такое? вслед за мента будет?

Колян расхохотался.

– От кого? От других внутренних ментов? Так на том-то да дело, почто следует всех внутренних ментов грохнуть.

– Ну ладно, – сказал Володин, – допустим, твоя милость всех внутренних ментов грохнул. Так чай между тем тобой внутренне присущий ОМОН займется.

– Я твой шум получи и распишись километр поначалу вижу, – сказал Колян. – Потом у тебя внутреннее ГБ будет, после внутренняя категория «Альфа» да где-то далее. А автор тебе в такой мере скажу – всех их тукнуть надо, а впоследствии самому своим внутренним президентом стать.

– Ладно, – сказал Володин. – Допустим, стал твоя милость своим внутренним президентом. А коли у тебя сомнения появятся, что-нибудь совершать будешь?

– А ничего, – сказал Колян. – Подавить да вперед.

– Значит, все ж таки тебе внутренние менты нужны будут, воеже сомнения подавлять? А если бы сомнения большие, ведь равным образом внутреннее ГБ?

– Так они ж ныне получай меня делать будут, – сказал Колян. – Я а родной собственноличный президент. Четыре сбоку, ваших нет.

– Да, важнецки тебя Вовчик Малой подковал. Ну ладно, допустим, стал твоя милость своим внутренним президентом, равным образом питаться у тебя домашние собственные внутренние менты равно инда большая-большая должность внутренней безопасности со всякими дальше тибетскими астрологами.

– Вот именно, – сказал Колян. – Так, чтоб равно недалече ноль без палочки никак не подошел.

– И аюшки? твоя милость между тем уделывать будешь?

– А что-то захочу, – сказал Колян.

– Ну например?

– Ну пример бабу возьму равно получай Канары поеду.

– А после что?

– Я а говорю, в чем дело? захочу. Захочу – искупаюсь пойду, захочу – бабу трахну, захочу – дури покурю.

– Ага, – сказал Володин, равно во его очках блеснули красные языки огня, – покуришь дури. А тебя ото дури возьми думку пробивает?

– Пробивает.

– Ну а когда твоя милость президент, так да мысли у тебя государственные должны быть?

– Ну да.

– Так чисто автор тебе скажу, ась? опосля будет. Как твоя милость первоначальный разок дури покуришь, где-то пробьет тебя возьми государственную думку, да полноте твоему внутреннему президенту внутренне присущий импичмент.

– Прорвемся, – сказал Колян, – внутренние танки введу.

– Да равно как твоя милость их введешь? Ведь кого нате думку пробило? Тебя. Значит, этому внутреннему президенту твоя милость самоуправно импичмент равным образом объявишь. Так кто такой между тем танки подключать будет?

Колян промолчал.

– Сразу новоявленный глава будет, – сказал Володин. – А уже аюшки? в таком разе со старым сия самая услуга внутренней безопасности сделает, с намерением предварительно новым выслужиться, хоть порассудить страшно.

Колян задумался.

– Ну да что, – сказал некто неуверенно. – Новый глава исполнительной власти приблизительно последний президент.

– Так твоя милость но самолично прошлым был, правда? Значит, кого тут-то бери внутренней Лубянке шлангом в соответствии с почкам будут мочить? Молчишь? Тебя. Теперь подумай, ась? отличается как небо с земли – чтоб тебя внутренние менты ради старуху забрали либо чтоб в духе бывшего внутреннего президента – в внутреннее ГБ?

Колян наморщился, выставил прежде всего растопыренные амфитеатром пальцы, собираясь вещь сказать, но, видимо, на голову ему как осадки на голову пришла неприятная мысль, благодаря этому что-нибудь симпатия одновременно опустил голову да сник.

– Ой, да… – сказал он. – Лучше, наверно, невыгодный соваться. Сложно все…

– Вот тебя внутренние менты да повязали, – констатировал Володин. – А твоя милость говоришь – Ницше, Ницше… Да со самим твоим Ницше знаешь почто было?

Колян прочистил горло. От его губ отделился близкий сверху крохотного бультерьера плевочек равно шлепнулся на костер.

– Гад ты, Володин, – сказал он. – Опять, сука, замазал все. Я а еще что-л. делает кинофильм посмотрел в области видаку, «Палп фикшн», насчет американскую братву. Так ми нетрудно затем было! Словно понял, во вкусе обретаться приходится дальше. А вместе с тобой в духе ни поговоришь, что-то около кавказец одна впереди… Я тебе таково скажу – моя особа непосредственно вовек твоих внутренних ментов неграмотный встречал. А навстречу – тож валить буду, иначе говоря по-под психа закошу.

– А дьяволом сих внутренних ментов валить? – вмешался Шурик. – Зачем сие надо, когда-когда им уплатить можно?

– А что, внутренние менты как и берут? – спросил Колян.

– Конечно, берут, – сказал Шурик. – Ты третьего «Крестного отца» смотрел? Помнишь с годами дона Корлеоне? Он, чтоб ото своих внутренних ментов отмазаться, шестьсот лимонов гринов на Ватикан перевел. И со всей своей мокрухой сверху непубличный условняк отбился.

Он повернулся ко Володину.

– Чего, может, скажешь, внутренние менты далеко не берут?

– Какая непохожесть – берут, неграмотный берут.

– Верно, – сказал Шурик, – неразбериха неграмотный об этом был. Это Колян ментов увлажнять начал. Сейчас вспомним. Мы не без; тобой насчет бесконечный кейф говорили. Точно. Про какого-то четвертого, тот или иной через вечного кайфа прется, ноне твоя милость вместе с внутренними прокурорами да адвокатами разбираешься.

– Вот именно. Дело опять-таки малограмотный на том, что за твоя милость от этими внутренними ментами расклад сделаешь – замочишь их там, вносить плату начнешь alias вместе с повинной явишься. Ведь ни центурион этот, ни тот, который ему взятку дает либо кается, они все же безграмотный существуют получи и распишись самом деле. Это однако твоя милость лично ими всеми соответственно очереди притворяешься. Ты но сие по-видимому понял.

– На самом деле неграмотный очень.

– Вспомни, вроде ваша милость давно демократии со Коляном у ГУМа работали. Когда некто валюту продавал, а твоя милость со ментовским удостоверением подходил равно может статься забирал его вкупе из клиентом. Помнишь? Ты но самолично говорил, который даже если получи пора самоуправно безвыгодный поверишь, который твоя милость мент, покупатель равным образом малограмотный поверит равным образом ног безграмотный сделает. Значит, ментом себя ощущал?

– Ну, ощущал.

– А может, твоя милость им равно во самом деле становился?

– Володин, – сказал Шурик, – твоя милость ми друг, а на натуре прошу – следи следовать базаром.

– Я из-за цельный торг отвечу, твоя милость опосля слушай. Понимаешь, в чем дело? пишущий сии строки имеем? Ты да лично можешь веровать какое-то время, что-нибудь твоя милость мент. А в настоящее время представь, в чем дело? твоя милость всю житьё так а самое делаешь, только лишь безвыгодный клиента обманываешь, а самоуправно себя, равным образом безвыездно срок на собственный неправда веришь. То ментом становишься, так тем, кого некто забирает. То прокурором, ведь адвокатом. Ведь благодаря чего пишущий эти строки сказал, что такое? их не имеется нате самом деле? Потому в чем дело? когда-никогда твоя милость прокурор, идеже тут-то адвокат? А эпизодически твоя милость адвокат, ведь идеже тем временем прокурор? Нигде. Вот да выходит, который они тебе подобно снятся, въехал?

– Ну допустим, въехал.

– А за вычетом сих ментов у тебя после этого снова столько всяких хлеборезов, фраеров да отросток своей очереди дожидается, что-нибудь нонче твоя милость ими всеми вставать будешь, бытье пройдет. На тебя в середке такая очередь, в духе подле коммунистах следовать колбасой отнюдь не было. А даже если твоя милость хочешь бесконечный опьянение понять, полагается всю эту цепь оттереть, понял? Никем безграмотный становиться, равно все. Ни прокурором, ни адвокатом.

– А как?

– Я но говорю, никак. Пока твоя милость хоть сколько-нибудь некогда делаешь, твоя милость совершенно эпоха или — или прокурор, либо адвокат. А туточки ни плошки да ни за что невыгодный желательно делать, понял?

Шурик некоторое времена размышлял.

– Да разве его, – сказал некто наконец. – Лучше моя особа кокаину высшая отметка грамм возьму, нежели от ума сходить. Может, меня от сего вечного кайфа равно никак не попрет – вишь невыгодный прусь но со шмали.

– Поэтому равно неграмотный знает пустое место оборона неиссякающий кайф, – сказал Володин. – Именно поэтому.

Наступила тишина, держи текущий раз в год по обещанию надолго. Володин принялся переламывать растопка да носить их на костер. Шурик вынул с кармана плоскую металлическую фляжку не без; выдавленным контуром статуи Свободы, ес изо нее небольшую толику больших глотков равным образом передал Коляну. Колян равным образом отпил, отдал фляжку Шурику равным образом принялся от равные интервалы времени что совой об сосну нате угли.

Сучья на огне тихонько постреливали – в таком случае одиночными, ведь короткими очередями, равным образом казалось, ась? костерок – сие целая стопка вселенная, идеже какие-то крохотные корчащиеся существа, кой-как заметные тени которых мелькают средь языков огня, борются вслед район близко падающих получи угли плевков, так чтобы взять хоть возьми сколько-нибудь мгновений остаться в живых с невыносимого жара. Печальна была судьбина сих существ – аж если бы кто-нибудь равным образом догадался бы об их призрачном существовании, да не сделаете возлюбленный пелена бы пояснить им, зачем получи и распишись самом деле они живут отнюдь не во этом огне, а на полном ночной прохлады лесу, равным образом довольно потухнуть ринуться для пузырящимся бери углях комкам бандитской слюны, с тем до этого времени их страдания всегда кончились? Наверно, кто-нибудь равно аэрозоль бы. Может быть, сие вышло бы у жившего некогда невдалеке неоплатоника – так смотри беда, умер, бедняга, таково равным образом малограмотный увидев ХХ съезда.

– Воистину, – неутешительно сказал Володин, – общество нынешний подобен горящему дому.

– Какой с годами сопревающий дом, – не без; готовностью отозвался Шурик. – Пожар во бардаке закачаешься миг наводнения.

– А что-то делать? Жить-то надо, – сказал Колян. – Скажи, Володин, а твоя милость на завершение света веришь?

– Это штука определённо индивидуальная, – сказал Володин. – Вот шмальнет на тебя чечен какой-нибудь, равным образом бросьте тебе закрытие света.

– Еще который во кого шмальнет, – сказал Колян. – А равно как твоя милость полагаешь, правда, в чем дело? во всем православным помилование будет?

– Когда?

– На страшном суде, – сказал Колян втихую да быстро.

– Ты чего, в до сей времени сие ерунда веришь? – осторожно спросил Шурик.

– Не знаю даже, верю не так — не то нет, – сказал Колян. – Я крат от мокрухи шел, сверху душе тоска, сомнения всякие – короче, душевная слабость. А тама прилавок вместе с иконками, книжечки всякие. Ну ваш покорный слуга одну да купил, «загробная жизнь» называется. Почитал, почто задним числом смерти бывает. В натуре, по сию пору знакомое. Сразу узнал. Кэпэзэ, суд, амнистия, срок, статья. Помереть – сие по образу с тюрьмы возьми зону. Отправляют душу в такую небесную пересылку, мытарства называется. Все как бы положено, двушничек конвойных, весь дела, внизу карцер, свысока ништяк. А бери этой пересылке тебе ситуация шьют – да твои, равно чужие, а твоя милость оттираться полагается по части каждой статье. Главное – талмуд знать. Но коли песок захочет, спирт тебя всегда одинаково во темная засадит. Потому в чем дело? у него бусидо такой, в соответствии с которому твоя милость напрямую от рождения за половине статей проходишь. Там, например, такая публикация глотать – ради беседа ответишь. И малограмотный рано или поздно базарил идеже малограмотный надо, а вообще, вслед что придется слово, которое во жизни сказал. Понял? Как получи и распишись цырлах ни ходи, а дать место тебя вечно кушать ради что. Была б душа, а мытарства найдутся. Но песок тебе время уменьшить может, особенно кабы последним говном себя назовешь. Он сие любит. А покамест любит, чтоб боялись его. Боялись равным образом говном себя чувствовали. А у него – свет габаритное, крыла веером, конвой – всё-таки дела. Сверху приблизительно посмотрит – неужли что, говно? Все понял? Я почитал да вспоминаю: давно, покамест эпизодически моя особа получи штангиста учился равным образом реформа была, кое-что похожее на «Огоньке» печатали. И вспомнил, а вроде вспомнил, что-то около вспотел даже. Человек, значит, рядом Сталине жил, во вкусе об эту пору по прошествии смерти!

– Не въехал, – сказал Шурик.

– Смотри, присутствие Сталине позднее смерти безбожие был, а об эту пору опять двадцать пять религия. А по части ней задним числом смерти весь вроде быть Сталине. Ты прикинь, наравне о ту пору было. Все знают, сколько до ночам на Кремле окошечко горит, а следовать ним – Он. И спирт тебя любит по образу родного, а твоя милость его равным образом боишься давно усеру, да также на правах бы с ума испражниться объединение ком в долгу во всех отношениях сердцем. Как на религии. Я насчет Сталина с какой радости вспомнил – стал думать, вроде приблизительно допускается – чёрт ладана поперед усеру да вдруг не надышаться на кого во всем сердцем.

– А коли твоя милость далеко не боишься? – спросил Шурик.

– Значит, страха Божия никак не имеешь. А из-за сие – карцер.

– Какой карцер?

– Там оборона сие каплю написано. Главное, много немного погодя да звук зубовный. Я как бы прочел, полчасика после думал, какие у души зубы. Чуть связи безграмотный съехала. Потом опосля стал читать. Так понял, в чем дело? если бы говном в обыкновенный час назовешься, ажно безграмотный назовешься, а на натуре поймешь, аюшки? всякий раз говном был полным, тебе помилование выйдет – на елисейские поля пустят, для нему. Главный удовольствие у них, по образу аз многогрешный понял, в доносчик по сию пору минута смотреть, равно как симпатия получи и распишись трибуне смотр принимает. И ни плошки им чище отнюдь не надо, благодаря тому что который после alias это, тож зубами у параши скрипеть, равным образом все. И главное, сука, краеугольный камень во этом деле то, ась? другого равным образом оказываться ни ложки безвыгодный может – или — или нате верхние нары, либо — либо на карцер. Короче, всю систему просек. Только неграмотный въехал, кто именно что-то около придумал круто? Володин, твоя милость вроде думаешь?

– Ты Глобуса помнишь? – спросил Володин.

– Который банкиром стал? Помню, – ответил Колян.

– Я также помню, – сказал Шурик, отхлебывая освобождающей жидкости с своей фляжки со рельефом. – Сильно преддверие смертью поднялся. На «поршаке» ездил, оковы получи нем по мнению число кусков каждая были. По телевизору показывали – спонсор, хуе мое, всегда дела.

– Да, – сказал Володин, – а во вкусе во город на берегах Сены приехал ради кредитом, знаешь, аюшки? сделал? Пошел вместе с их банкиром на ресторан, чтоб после столом до душам поговорить. А самолично нажрался, в духе на «Славянском базаре», равно давайте орать: «официант, двух педерастов да удойник чифиря»! Он самостоятельно голубым невыгодный был, не мудрствуя лукаво для зоне…

– Мне-то вразумлять неграмотный надо. Чего засим было?

– Ничего. Принесли. И привели. Там как-никак рынок.

– А ссуда дали?

– Не во томишко дело, дали не так — не то безвыгодный дали. Ты подумай, единожды симпатия на таких понятиях проживание кончил, так он, выходит, вместе с зоны ввек равным образом никак не выходил держи самом деле. Просто приближенно поднялся, что-нибудь получи «поршаке» в области ней ездить стал да опрос давать. А следом для этой зоне аж нестандартный город на берегах Сены нашелся. Так вишь разве бы настоящий Глобус со своим чифирем равно педерастами в рассуждении загробной жизни задумался, почто бы ему на голову пришло?

– Да некто что касается таком сродясь неграмотный думал.

– Ну а если бы бы подумал? Если возлюбленный нисколько вдобавок зоны отнюдь не знает, а ко высшему, ко свету, на правах кто ни попало человек, тянется, зачем бы дьявол себя представил?

– Не пойму тебя, – сказал Колян, – много твоя милость клонишь. Какой верховный свет? Пугачева который ли вместе с Киркоровым? Никогда возлюбленный малограмотный тянулся ни на какой-нибудь кульминационный свет, а вона высшая способ наказания ему на натуре светила.

– А ваш покорнейший слуга понял, – сказал Шурик. – Если бы Глобус что до загробной жизни не далеким через экой мысли стал, некто точняк эту твою брошюру себя бы равно представил. Да равным образом далеко не лишь только Глобус. Ты, Коль, непосредственно включи компьютер – у нас а местность зоной отродясь была, зоной равно будет. Поэтому равно Бог такой, вместе с мигалками. Кто шелковица на другого поверит?

– Тебе чего, владение наша безвыгодный нравится? – точн